Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

Солнце, пробиваясь сквозь иллюминатор под углом сорока пяти градусов, расчертило его лицо на полосы света и тени. Скулы — острые грани, отточенные. Рот — жёсткая линия. Глазницы — два провала, на дне которых плескалась синева, — он словно смотрел сквозь меня.

— Война.

Мою диафрагму, сердечные мышцы спрессовало буквально от одного слова.

— Ещё раз, — я подалась вперёд, и ремень безопасности врезался в ключицу, отрезвляя болью.

— Год назад, — начал он глухим голосом, и звуки доносились будто из-под толщи воды, — за день до той самой ночи... в квартире на Малой Персидской. — Я вздрогнула всем телом — от копчика до затылка, попыталась вдохнуть, но лёгкие обожгло — то ли от пересушенного кондиционером кислорода, то ли от пульсирующей боли, которая жила за грудиной.

Упоминание адреса резануло по нервам, оголив их, как провода под напряжением в двести двадцать вольт. Перед глазами вспыхнуло: четвёртый этаж, облупленная дверь, вонь, Господи, эта вонь. Грязный матрас с бурыми разводами и обшарпанные стены. Сырость, блевотина, табачный дым, унижение — нахлынуло тошнотой.

— Мне позвонил Багир. — Теперь словно ударили в солнечное сплетение. Имя папы услышать не ожидала. — Он и Лидия только что вернулись из Европы. Из частной клиники, где он проходил обследование. — Аким говорил, взвешивая каждое слово. — Диагноз подтвердили окончательно. Неоперабельный рак. Медики давали от силы четыре, может, пять месяцев. При условии самого агрессивного лечения. После звонка мы встретились на набережной, потом ещё несколько раз — в моём кабинете, в загородном доме. — Аким потёр переносицу двумя пальцами — указательным и средним, слева направо, как делал всегда, когда нервничал. — И разговор шёл об одном и том же. По кругу. Как заезженная пластинка.

Аким замолчал, отвернувшись к иллюминатору. Я видела только его профиль: напряжённый, с резко очерченной линией челюсти, на которой проступала тёмная щетина — он не брился со вчерашнего утра, что для него было немыслимо.

— Он же знал, что умирает, — продолжил Аким, — однако понимание конечного пути не сломало его. Словно Багир отказывался быть жертвой болезни, цепляющейся за каждую минуту. Наоборот — рак будто сконцентрировал в нём всю оставшуюся волю в единую, направленную точку.

— И что папа хотел? — вопрос я пропихнула из гортани.

— Моё обещание. Он изложил план. — Аким вернул взгляд, повернувшись корпусом, и в его синих глазах я увидела то, что меньше всего ожидала увидеть. Настоящую муку, ничем не прикрытую. — План, в котором каждому отводилась роль, как в шахматной партии, которую он разыграл в голове. И моя роль была...

Он осёкся, сжав до скрежета челюсти, что я отчётливо увидела играющие мышцы на скулах.

— Я должен был выкупить контрольный пакет активов его компании. Не тех, что светились в официальных отчётах, не тех, что проходили по налоговым декларациям. Тех, что находились в офшорах — на Каймановых островах, в Люксембурге, в Сингапуре, — неучтённых в общем балансе, спрятанных от посторонних глаз за семью слоями номинальных владельцев. Должен был придержать их у себя в течение нескольких месяцев. Создавать видимость, что являюсь новым владельцем империи. А после, когда придёт время — когда рынок успокоится, когда конкуренты расслабятся и Карамзин потеряет бдительность, — передать их тебе.

— Отец... — эхом отозвалась я, чувствуя, как пол уходит из-под ног. И поняла, что мне необходима маленькая передышка перед началом конца.

Я прикрыла веки. Просто закрыла глаза, потому что смотреть на него больше не могла. Веки стали единственной стеной между мной и лавиной, которая вот-вот на меня обрушится.

— Василина...

— Помолчи. Дай мне минуту. Просто минуту, — в спасительной тишине до меня пробивались только гул двигателей и собственное сердце в диком ритме. Собравшись с силами, я открыла глаза. — Подожди, вы заключили сделку голословно? Просто так? Без гарантий, без расписок?

— Только слово. — Аким смотрел мне прямо в глаза. — Его и моё.

Я сглотнула, но не чувствовала ни языка, ни нёба.

— Ты должна была научиться. — Он подался вперёд, его лицо оказалось слишком близко. Я вдохнула запас кислорода и ощутила запах его кожи — хвоя, табак. То, что я так сильно любила. Но сейчас этот запах душил меня. — Багир хотел, чтобы ты вошла в совет директоров. Не как номинальная фигура, не как «дочь основателя», которую терпят из уважения к памяти отца, а как реальный игрок. Он хотел, чтобы я познакомил тебя с нужными людьми. Ввёл в курс дел. Научил чувствовать рынок, видеть слабости конкурентов, наносить удары в тот момент, когда противник меньше всего ожидает.

— Да, и это мне известно, — перебила я, потому что больше не могла слушать пересказ собственной биографии.

— Но вряд ли тебе известно, — он сделал паузу, и в этой паузе было больше веса, чем во всех предыдущих словах, — что всё это ширма. Красивая декорация, тщательно выстроенная. Ключевая цель всего этого грандиозного спектакля — уничтожение Назара Карамзина. — Аким расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. — Стереть с лица земли. С рынка. Из бизнес-истории. Из памяти. Отомстить за всё — за годы, когда Георгий Карамзин-старший, а теперь Назар Карамзин методично, шаг за шагом, разрушал то, что Багир создавал десятилетиями. Перекупал его контракты, предлагая откаты вдвое больше. Сманивал топ-менеджеров, обещая золотые горы и выполняя обещания ровно до того момента, пока те не становились бесполезны. Сливал компромат в прессу — анонимно, через подставных лиц, так, что не подкопаешься. Подставлял на тендерах, срывал поставки, переманивал логистов. За то, что пытался разрушить всё. Всё, что Багир создал своими руками с нуля.

— Ну вот сейчас пазлы начали складываться, — прошептала скорее для себя, чем для Акима, и мой голос сорвался на свистящий шёпот.

— Багир понимал, что не успеет довести войну до конца. А Карамзин не отступится и начнёт рвать империю на куски, переманивать клиентов, скупать доли через подставные фонды, давить на совет директоров, входить в сговор с миноритариями. Вот поэтому Багир играл на опережение. И пришёл ко мне с планом действий, на воплощение которого выпала нам участь.

Я затянулась воздухом — и лёгкие наполнились не кислородом, а свинцом. Каждое слово Акима било наотмашь, той самой ударной волной, когда захлёбываешься, когда горит каждая частичка в теле.

— Он рассчитывал убить двух зайцев одним выстрелом, — продолжил Аким свою исповедь. — Ты — его дочь.