Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

Аким запнулся. В этом запинании было больше боли, чем во всех предыдущих словах, вместе взятых. Его кадык дёрнулся, прошёл по горлу вверх-вниз, как поршень.

— Я должен был быть твоим кукловодом. Стоять за спиной. Дёргать за ниточки. Направлять. Подсказывать. До последнего не вмешиваться. Дать тебе самой пройти этот путь — от наследницы, которую никто не воспринимает всерьёз, до женщины, которую начнут бояться.

— Это же какой-то сюр...

— Я спорил с ним. — Аким вскинул голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние. Эмоция, которую я никогда раньше у него не видела. И от этого у меня внутри всё оборвалось. — Я кричал. Говорил ему, что мы не имеем права распоряжаться твоей жизнью, как активами на балансе. Ты не заслужила быть пешкой в его войне — войне, которую он начал несколько лет назад и не успевал закончить. Что он не имеет права тащить тебя в это дерьмо, даже если умирает. И плевать на Карамзина, на вражду и плевать на контракты. Я приводил ему доводы — чёрт, Василина, я перечислил всё, что только можно! Всё, что приходило в голову. Будто не о твоей судьбе речь, а о сделке на бирже. О покупке пакета акций.

— И всё же ты согласился.

— Багир оказался непреклонен. А потом я согласился защищать тебя. Согласился стать чудовищем в твоих глазах. Багир поставил условие. И не обсуждаемое. Я ухожу с радаров. Не контактирую с тобой. Не появляюсь рядом. Не звоню. Не пишу. Не дышу в твою сторону. Я должен был исчезнуть из твоей жизни, чтобы Карамзин не заподозрил, что у тебя есть союзник. Чтобы Назар поверил, что ты — просто красивая наследница, растерянная девочка, оставшаяся без отца. А не главная фигура в большой игре, за спиной которой стоит тот, кто будет резать глотки. Я, блять, даже женился на Адель, чтобы замести следы окончательно. Чтобы у Карамзина не возникло ни тени сомнения в правдоподобности.

— То есть всё это время ты меня защищал?! И в той зловонной квартире, унижая меня, тоже защищал? Ты сделал всё, чтобы я тебя возненавидела каждой клеткой тела. Это тоже входило в ваш грёбаный план?!

— Нет. — Он провёл ладонью по лицу, с силой растирая глаза. — В том-то и ужас. Мне нужно было твоё презрение... Чтобы чувств не осталось. И я выбрал самый быстрый способ обрубить... сломать тебя. И для меня как для мужчины это оказалось самое паршивое, и трусливое, и самое подлое решение в моей жизни. К плану Багира, мой поступок никак не относился, а сугубо моя личная инициатива. Я считал, что должен оттолкнуть тебя. Должен был сделать так, чтобы ты бежала без оглядки, проклиная день, когда встретила меня. Чтобы не тащить тебя в этот ад насильно. Я думал, что так будет лучше. И ненависть даст мощный толчок, и ты начнёшь новую жизнь. С чистого листа, без меня, без этого дерьма, без войны. А я тем самым смогу выполнить обещание, данное Багиру, не втягивая тебя. Только я не учёл одного.

— Разве такое бывает — то, чего ты не учёл? — голос звучал тонкой вибрацией, словно по нервам пустили ток.

— Я пиздец как облажался и, к глубокому моему сожалению, понял это слишком поздно. Я охуевал из-под себя, когда просыпался по ночам и искал твой запах. Боялся, что сорвусь, наплевав на всё — на план, на безопасность, на данное слово. И тяжкое понимание, что всё, абсолютно всё, что я делал, обернулось фатальной ошибкой. И скорее всего непоправимой. — Он замолчал, пытаясь перевести дыхание — глубокое, рваное, как после долгого бега. — В этой папке буквально всё. Всё, что в ней, — теперь твоё. Активы. Счета. Доли. Документы на компанию. Свобода, которой лишили тебя мы с Багиром. Мы оба виноваты перед тобой. Он — потому что сделал тебя оружием. Я — потому что согласился стать спусковым крючком.

— Решил откупиться и считаешь, что это зачтётся? Вот так просто?

— Прошлого не отмотать, Василина. Сложно подобрать слова о том, как я раскаиваюсь. И всё, что я могу сделать, — освободить тебя от планов отца. От всего дерьма этого. В первую очередь от себя. Я устал быть твоим палачом, Василина, умалчивать суть и раз за разом причинять тебе боль. — Он смотрел мне прямо в глаза, и в зависшей тишине, такой глубокой, я слышала, как бьётся его сердце. Или моё. Или оба сразу — в унисон, как раньше, до всего этого кошмара.

Я перевела взгляд на папку, лежащую между нами.

Руки дрожали, но я заставила себя протянуть руку и коснуться холодного картона. Под пальцами — шершавая фактура. А внутри — миллионы. Власть. Империя, построенная на крови и лжи.

Одно движение — и папка полетела на пол глухим стуком. Листы выскользнули из неё и разлетелись по ковровому покрытию салона веером.

ГЛАВА 30

Два месяца спустя...

Ветер растрепал волосы, бросив прядь на губы. Я убрала ее ледяными пальцами, хотя сентябрь только вступил в права.

Памятник отцу смотрел на меня чёрным гранитом. Полированная поверхность отражала свинцовое небо, клочья низких туч, бегущих на восток, и мой силуэт — жалкий под порывами ветра.

Я стояла и смотрела на выбитые в камне даты. Рождение. Смерть. Тире между ними — короткая чёрточка длиной в палец, вместившая в себя целую жизнь. Его жизнь и мою — расколотую пополам.

В правой руке я держала третий конверт, который нашла вчера, перебирая вещи. Крутила его в пальцах — сначала в такси по дороге сюда, потом сидя на мокрой скамейке у входа на аллею, и вот теперь здесь, перед гранитной плитой, под которой лежал человек, научивший меня дышать, но отравивший каждый вдох.

— Отец, — произнесла я после раздумий. Голос