Злейший друг - Ирина Лобановская

Удача — это мера счастья в ширину, тогда как неудача — проба на счастье в глубину.

Ксения оказалась удачливой на сцене и в кино. И неудачливой во всем остальном. Но такого огромного везения — всюду — не бывает. И так ей несказанно повезло: у нее были театр, роли, фильмы, зрители, поклонники… И враги. Тоже закономерно.

— Всем талантам и гениям приходится долго бороться за существование, прежде чем мир признает их, — иногда посмеивался Сашка. — Крепись! Ты попала в число избранных.

Попала… в число… избранных… за что?., за какие заслуги?…

Иногда твердила себе: «Все, я больше не могу… Нет сил…» Приползала домой в слезах. И отвечала самой себе: «А через не могу…»

И снова: съемки, душные студии, продувные ветра на натуре, вопли режиссеров, истерики партнеров и партнерш… И ее собственные, конечно…

И овации зрительного зала, и премии кинофестивалей, и добрые объятия Лели… И холодные глазки Натальи…

— Маленькая, но кусючая, — говорил Сашка о Наташе Моториной.

И однажды пристал к ней, как дитя малое, но спокойно-сардонично:

— И-е! Натка, ты Сальери!

Она ответила серьезно и пронзительно:

— Я Моцарт!

Тоже большой ребенок. Сашка посмеивался:

— Нет, Сальери!

Натка отозвалась еще пронзительнее и истеричнее:

— Моцарт!

Она была прирожденным снобом: всюду к месту и не к месту вворачивала о своей близкой дружбе — с самого детства, с московского серо-пыльного двора между громадами домов — с Ксенией Ледневой, всегда ходила на все премьеры и просмотры в Дом кино, — а Ксения всегда приглашала подруг, — и потом опять монотонно твердила, что вот была… видела… поздравляла… приятельницу детства… Ксению Ледневу… ту самую… которая…

— А ты ее не боишься? — как-то спросил Сашка. Ксения удивилась:

— Натку?! С чего бы это?

— А в речке крокодил… — пропел Сашка. Ксения с досадой махнула рукой.

В последнее время она все чаще и чаще мечтала об одном: чтобы Митя окончил семинарию, но ничего для этого не делала, даже в церковь его не водила. Хотя туда сын ходил с Сашкой.

Ксения старалась не заговаривать с ним о сыне. Понимала: так лучше и безболезненнее. И возврат невозможен. Наверное, она во многом виновата перед Митей, а как же иначе? И вообще, почему люди всегда так уверены, что виноваты их дети, которые не слушаются, не учатся и убегают из дома при каждом удобном случае? Почему так редко, так мало взрослые задумываются о собственной вине перед своими детьми?

Ксения часто думала, что Мите так — именно так — лучше. Она все равно не сумела бы в своей вечной театрально-киношной суете уделить ему столько времени, сколько Сашка. И ты его со счетов не сбрасывай… Но… И все-таки… тем не менее… Забор коротеньких насмешливых слов, твердящих свое: «Какая ты мать?… А еще Варьку осуждаешь… Ты ведь немногим лучше…» И раздавливающая правда этих слов…

Ксения сделала несколько провалившихся попыток вернуть Митю, всякий раз наталкиваясь на его сопротивление. И отступала. И жила дальше. И пробовала снова…

Маленький Митя однажды переделал на свой лад главный пасхальный тропарь, который часто поется на Пасху: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав». Он на Пасху пел тропарь вместе со всеми, но не до конца понимал его смысл: что значит «во гробех». И, по «собственному усмотрению», пел так: «…и сущим воробей живот даровав».

Сашка хохотал потом, услышав вопрос сына, понимавшего, что он поет неправильно. Но как надо?

— Ты ему плохо объясняешь, — сердито сказала Ксения, выслушав Сашкин рассказ. — Отец Андрей говорил, что молитва должна быть понятна каждому, тем более ребенку.

— И-е! Совсем не плохо. И промурлыкал: