Пламя в моем сердце - Рита Трофимова

с листа. Пальцы плавно погружались в клавиши, рождая родную сердцу мелодию. Глаза застилали слёзы, но Лина не останавливалась. В какой-то момент она поняла, что вовсе не видит нот, строчки расплывались и плакали вместе с ней. Пальцы будто сами бежали по клавишам, принимая мощный посыл из недр вселенной. Мелодия, как кровь, живая и тёплая, сочилась в пространстве, устремляясь по венам дома, и пробуждала воспоминания о детстве. Лина настолько растворилась в музыке, что мир вокруг перестал существовать.

И вдруг в сознание врезались чьи-то слова:

— Лин, остановись, остановись!

Она не сразу поняла, откуда идёт крик, но руки застыли на месте, будто наткнулись на незримое препятствие, и мелодия оборвалась.

— Лин! — снова послышался голос. Теперь уже узнаваемый. Это был Макс. Он свесился с лестницы и в упор смотрел на неё.

— Что? — прошептала она, рассеянно оглядываясь и не понимая, почему он просит её остановиться.

С силой захлопнулась дверь, звякнули тарелки на стене, шторы на окнах зашелестели от потока ветра. Лина рывком поднялась из-за инструмента. Да что произошло?

На мгновение в доме повисла тишина, а время будто сжалось, стало вязким, как смола.

— Лин, — Макс сбежал по ступенькам вниз, быстро оказавшись рядом, тряхнул её за плечо, и морок исчез. — Не нужно было играть. Пианино — это табу, — зачастил он. — Док вечно загоняется на этот счёт. Однажды уже было такое, я еле в чувство его привёл.

Сердце кольнуло холодной иглой. Только сейчас до неё дошло, что могло так взволновать Филиппа. Интермеццо! Неужели эта трогательная и завораживающая мелодия всколыхнула воспоминания о матери? Боль, которую он так старательно глушил в себе все эти годы.

Лина выбежала из дома во двор, за калитку, и увидела вдали его удаляющийся силуэт. Он ускользал от неё слишком быстро, и Лина что было сил рванула за ним.

— Филипп, пожалуйста, остановись, — прокричала ему вслед, но он не обернулся, так и шёл вперёд, а потом исчез за поворотом.

* * *

До речки было рукой подать, всего каких-то десять минут ходьбы. Однако дорога казалась мучительно долгой. Лина бежала, не чувствуя под собой ног, а сердце молотилось в груди от страха его упустить. Она отыскала Филиппа у самого берега. Он стоял, засунув руки в карманы джинсов, и потерянно смотрел вдаль. Лицо было бледным и будто застывшим, вот только глаза выдавали недавние слёзы и тихую, бессильную тоску.

Лина шагнула к нему и порывисто обняла, прижалась крепко, ощущая его каждой клеточкой тела и то, как сильно он был напряжён.

Она не раз делилась с Филиппом своим теплом, когда он тонул в отчаянии и горе, пусть неумело и рьяно, но так беззаветно и преданно.

— Прости, я не хотела, — прошептала одними лишь губами, но он всё же услышал и обнял её почти невесомо.

— Ты играешь так же красиво, как мама. Я не понял, в какую минуту меня накрыло, но мне вдруг показалось, что это она.

— Я не смогла удержаться. Для меня, всё, что связано с тётей Мариной, особенное. Я так мечтала пообщаться с Гансом. Ты помнишь, Филипп? Тётя Марина всегда называла пианино: «мой Ганс» и говорила с ним, как с живым существом. — Лина сморгнула слезу. — Я играла интермеццо Брамса. Тётя Марина вложила в неё столько души и страсти… это была её любимая пьеса. — Филипп по-прежнему был напряжён, и Лина продолжала успокаивать его нежным шёпотом. — Есть такая музыка, которая западает в самое сердце и остаётся с тобой на всю жизнь пеплом воспоминаний и слёз. Признаюсь честно, я боялась её играть и намеренно не искала ноты, но вот сегодня нашла в коробке и не сдержалась. Я не знала, что это так сильно ранит тебя, прости меня, Филипп.

Он хмурился и молчал, и мрачные мысли отражались на его лице. Лина терпеливо ждала, вздрагивала от каждого его нечаянного движения, но ни на миг не ослабляла объятий.

— Я знаю, как болит душа, и это далеко не метафора, — ответил он спустя, казалось, целую вечность. — Душа болит так, что порой дышать больно. И эта боль выжигает всё.

— Расскажи. Нельзя носить в себе всё это. — Лина не удержалась и заглянула в его глаза. Они казались усталыми, и в них всё так же плескалось отчаяние.

— Думаешь, полегчает? — обречённо спросил он.

— Знаю.

Лина потянула его на траву, и он поддался, побрёл за ней. Они уселись в тени деревьев, лишь на секунду разомкнув объятия. Филипп устало вздохнул и прикрыл глаза.

— Я виноват перед мамой, сильно виноват, — пробормотал он надтреснувшим голосом. — Отталкивал её, слушать ничего не хотел, когда она пыталась поговорить со мной по душам. Не знаю о чём и теперь могу лишь догадываться. Я рос одиноким, и мне так не хватало её любви. Я ненавидел её, но теперь понимаю, что был не прав. Знаешь, ребёнок кричит, выплёскивая боль, взрослый гасит её внутри себя. Ещё Стивен Кинг об этом писал: «Вы истекаете кровью, но этого никто не видит. Вы привыкаете к отравленным плодам, растущим на дереве вашей боли». Ты помнишь, она уходила из семьи. И я её ненавидел, — он снова отчеканил слова, от которых у Лины мороз прокатился по коже. — Помню глаза отца, порой пустые, порой почти безумные, и это пугало, сильно пугало. Все его мысли были заняты только ей. Я боялся остаться один, боялся этой холодности и нелюбви. Я ненавидел и любил, и винил себя за эту ненависть. Короче, это какой-то замкнутый круг, из которого не так-то просто выбраться. Я так и не простил её за ту боль, что она причинила всем нам. Отец простил и принял её, только ведь, знаешь, разбитую чашку не склеить. Она вернулась, хотела всё исправить, но было слишком поздно, во мне что-то треснуло, надломилось.

— Филипп, — прошептала Лина дрожащим голосом. — Она ведь тоже страдала. Я помню её откровения. Они с мамой Мартой часто беседовали об этом. Знаешь, что я поняла ещё тогда, в детстве? Любовь тоже может быть наказанием.

— В гробу я видал такую любовь. — Филипп смачно выругался, хрустнув костяшками пальцев. — Эта любовь была сильнее долга, сильнее любви к сыну, даже сильнее смерти… Она уничтожила всё. — Филипп невесело усмехнулся. — А недавно я узнал, что мать страдала шизофренией. И эта