Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

— Эйра, милочка! — пропела она, протягивая мне руку для поцелуя. — Ты так выросла! И похорошела! Помню, была такой тощей девочкой, а теперь — настоящая леди!

— Спасибо, леди Монтгомери, — выдавила я, приседая в реверансе. — Вы тоже прекрасно выглядите.

— О, я знаю, — ответила она и повернулась к своему сыну. — Корнелиус, познакомься с Эйрой. Ты, наверное, помнишь ее — вы играли вместе в детстве.

Корнелиус поднялся из-за стола. Он был высоким, но каким-то нескладным, с узкими плечами и лицом, которое казалось бы симпатичным, если бы не выражение крайнего самодовольства. На нем был сюртук бутылочного цвета, жилет с золотыми пуговицами и монокль. Монокль. В двадцать три года. Я смотрела на него и не могла поверить, что мать всерьез рассматривает его как кандидата в мои женихи.

— Мисс Тайл, — произнес он, целуя мою руку. Его губы были влажными. Влажными. — Корнелиус Монтгомери, к вашим услугам. Вы очаровательны. Просто очаровательны. Я много слышал о вас от матушки.

— Надеюсь, только хорошее, — сказала я, выдергивая руку.

— Только хорошее, — подтвердил он, и его монокль блеснул на солнце. — Хотя, признаюсь, действительность превзошла ожидания. Вы еще прекраснее, чем я помнил.

Я улыбнулась. Той самой улыбкой, которую оттачивала годами на надоедливых студентах: вежливой, ледяной и обещающей мучительную смерть, если они не отстанут. Корнелиус, кажется, не заметил.

Обед превратился в пытку. На первое подали тыквенный суп, и я пыталась есть его медленно, чтобы занять рот и не отвечать на вопросы. Но Монтгомери не нуждались в моих ответах — они прекрасно справлялись сами.

— Корнелиус только что получил должность в Министерстве магии, — объявила леди Монтгомери, и ее голос звучал так, будто она сообщала о коронации. — Помощник младшего советника по распределению пергаментов. Это очень престижная позиция!

— Поздравляю, — сказала я.

— О, это только начало, — скромно заметил Корнелиус, поправляя монокль. — Через пару лет я планирую стать младшим советником. А там — и до старшего недалеко. Знаете, в Министерстве очень ценят таких, как я. Умных. Амбициозных. С хорошей родословной.

— Корнелиус — гордость нашей семьи, — добавила леди Монтгомери, и мой желудок сжался.

Мать смотрела на меня с таким выражением, будто хотела, чтобы я немедленно восхитилась Корнелиусом и начала планировать свадьбу. Я сделала глоток воды, чтобы не ляпнуть что-нибудь невежливое.

На второе подали запеченную утку с яблоками, и я поняла, что хуже быть не может. Оказалось, может.

— А чем вы занимаетесь, мисс Тайл? — спросил Корнелиус, нарезая мясо на крошечные кусочки. — Моя матушка говорила, что вы учитесь в Академии. Целительство, кажется?

— Да, — ответила я. — Целительство.

— Это мило, — сказал он, и в его голосе прозвучало снисхождение, от которого у меня свело челюсть. — Женщина-целительница — это так… уютно. Будет кому лечить детей, когда они разобьют коленки.

Я стиснула вилку так, что металл скрипнул. Мать бросила на меня предупреждающий взгляд. Отец перевернул страницу газеты.

— Я специализируюсь на регенерации тканей и полевой хирургии, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это немного сложнее, чем разбитые коленки.

Корнелиус моргнул. Монокль дернулся.

— Полевая хирургия? — переспросил он. — Звучит так… грязно. Кровь, раны… Не слишком ли это тяжело для девушки?

— Мне нравится, — ответила я. — И у меня хорошо получается.

— Ну, после замужества вам, конечно, не придется этим заниматься, — вмешалась леди Монтгомери, и ее голос звучал так, будто она делала мне одолжение. — Корнелиус обеспечит вас всем необходимым. Дом, прислуга, наряды. Вы сможете оставить эту… практику.

Я открыла рот, чтобы ответить, но мать меня опередила.

— Эйра очень трудолюбивая, — сказала она. — Это прекрасное качество для будущей хозяйки дома.

— О да, — согласилась леди Монтгомери. — Трудолюбие — это прекрасно. Особенно когда оно направлено в правильное русло. Вышивка, музыка, ведение хозяйства…

Я засунула в рот кусок утки, чтобы не закричать. Утка была сухой. Как и этот разговор. Как и вся моя жизнь в этот момент.

Десерт — яблочный пирог — принес некоторое облегчение. Корнелиус на время замолчал, увлекшись сладким, и я смогла перевести дух. Но передышка была недолгой.

— Мисс Тайл, — сказал он, откладывая вилку, — возможно, вы окажете мне честь и покажете ваш сад? Матушка говорила, у вас чудесный розарий.

Я бросила отчаянный взгляд на мать, надеясь, что она вмешается. Но мать смотрела на меня с таким выражением, будто от этого разговора зависела судьба всей нашей семьи.

— Конечно, — выдавила я, чувствуя, как внутри все сжимается.

Мы вышли в сад. Осеннее солнце клонилось к закату, окрашивая розы в золотистые тона. Корнелиус шел рядом, заложив руки за спину, и его монокль поблескивал в лучах заходящего солнца.

— Прекрасный сад, — сказал он. — Почти такой же прекрасный, как вы, мисс Тайл. Я бы хотел видеть вас в нем почаще. В качестве хозяйки.

Я замерла. Повернулась к нему.

— Простите?

— Я понимаю, что мы едва знакомы, — он поправил монокль, и на его лице появилось выражение крайней значительности, — но наши семьи давно дружат. Наши матери мечтают о союзе. Я — перспективный чиновник с блестящим будущим. Вы — прекрасная, образованная девушка из хорошей семьи. Это идеальная пара. Корнелиус Монтгомери так считает.

Он говорил о себе в третьем лице. Я стояла в розарии, слушала, как этот человек — нет, это существо, этот ходячий монокль, — делает мне предложение, и чувствовала, как внутри закипает смех. Истерический. Дикий. Смех, который рвался наружу.

— Корнелиус, — сказала я, и мой голос звучал удивительно спокойно, — я польщена. Правда. Но я не ищу мужа. У меня впереди экзамены, практика в Мертвых Топях и исследовательский проект. Я не планирую замужество в ближайшие несколько лет.

Он моргнул. Монокль выпал, и он торопливо водворил его на место.

— Но… — начал он.

— Спасибо за прогулку по саду, — перебила я. — Было очень… познавательно. А теперь прошу меня извинить. Мне нужно собираться обратно в Академию.

Я вернулась в дом, попрощалась с родителями и леди Монтгомери, выдержала еще один оценивающий взгляд, еще одну влажную улыбку Корнелиуса — и вырвалась на свободу. В карету. В Академию. Туда, где меня ждали учебники, Архимед, Мира и… Лайам.

Лайам, который никогда не говорил о себе в третьем лице. Который не носил монокль. Который смотрел на меня так, будто я была не приложением к его карьере, а самостоятельной, ценной, важной. Который, да, бесил меня до зубовного скрежета, но хотя бы не считал, что мое место — в розарии.

Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Боги, что это было? И почему при мысли о том, что я могла бы сейчас сидеть напротив Лайама в библиотеке, а не убегать от