Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Я смотрела ему в спину, и внутри меня бушевала буря. Раздражение боролось с нежностью, страх — с восторгом, здравый смысл — с чем-то темным, горячим, запретным, что расцветало внутри пышным, ядовитым цветком. Он был непредсказуем. Он был невыносим. Он был как удар молнии в ясном небе. Он сводил меня с ума своей способностью переключаться за секунду: от идеального студента — к наглому провокатору, от смертоносного воина — к заботливому парню, который вчера, когда я закашлялась, уставшая и замерзшая, молча принес мне чашку горячего травяного чая. Он просто поставил ее передо мной и вернулся к муляжу, не сказав ни слова. Я заметила. Я все заметила.

И именно это бесило меня больше всего. Не его шутки. Не его прикосновения, от которых моя кожа вспыхивала огнем. А то, что я не могла его предсказать. То, что я не могла построить защиту. То, что каждый вечер, идя на занятие, мое сердце начинало биться чаще, потому что я не знала, чего ожидать. Лайама-ученика? Лайама-воина? Лайама-искусителя? Лайама, который смотрит так, будто я — центр его вселенной?

И то, что где-то глубоко внутри, в том потаенном, темном месте, куда я запрещала себе заглядывать, мне это безумно, отчаянно нравилось. Нравилось это головокружение. Нравилось не знать, что будет через минуту. Нравилось ждать. Нравилось гадать, каким он будет сегодня. Нравилось чувствовать себя живой, а не зомби-Тайл.

Я тряхнула головой, отгоняя опасные мысли, и быстрым шагом направилась к общежитию. Завтра воскресенье. Последняя тренировка. А потом — Мертвые Топи. Его практика. Моя практика. Мы снова будем вместе. В реальном деле, где нет места заигрываниям и шуткам. Где на кону будут стоять настоящие жизни. Там я смогу спрятаться за профессионализмом, за дисциплиной, за холодным расчетом.

По крайней мере, я отчаянно, всем сердцем на это надеялась.

Глава 28

Пятничное утро началось не с кофе. Даже не с будильника. Пятничное утро началось с того, что Архимед, проклятый филин Миры, спикировал мне на голову и уронил на подушку конверт из плотной, кремовой бумаги, запечатанный гербовой печатью.

Я села на кровати, отплевываясь от перьев, и уставилась на конверт так, будто он содержал в себе смертный приговор. Гербовая печать. Кремовая бумага. Почерк, который я узнала бы из тысячи. Мама.

— Что там? — сонно пробормотала Мира с соседней кровати, даже не открывая глаз. Архимед уже сидел у нее на спинке и чистил перья с таким самодовольным видом, будто доставил не письмо, а королевский указ.

Я вскрыла конверт. Пробежала глазами по строкам — и почувствовала, как внутри все холодеет.

«Дорогая Эйра, надеюсь, твоя учеба идет хорошо. Мы с отцом ждем тебя в субботу дома. Приезжай обязательно. У нас будут гости — семья Монтгомери. Ты помнишь леди Монтгомери, мы с ней вместе учились в пансионе. Она очень хочет познакомить тебя со своим сыном, Корнелиусом. Он как раз вернулся из столицы. Пожалуйста, приведи себя в порядок. Это важно. С любовью, мама».

Я перечитала письмо трижды. Потом еще раз. Потом перевернула, надеясь, что на обороте окажется приписка «шутка» или «розыгрыш». Приписки не было. Был только герб, запах маминых духов и ощущение, что пол уходит из-под ног.

— Что случилось? — Мира наконец открыла глаза и села на кровати. — Ты выглядишь так, будто тебя приговорили к казни.

— Хуже, — прошептала я, комкая письмо. — Меня приговорили к семейному обеду. С семьей Монтгомери. И их сыном Корнелиусом.

Мира ахнула. Она знала про Монтгомери. Знала про леди Монтгомери, которая смотрела на меня как на потенциальную невестку с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать. Знала про Корнелиуса, который был на три года старше, носил монокль и говорил о себе в третьем лице. Я рассказывала ей об этом кошмаре в красках, и она смеялась до слез. Теперь ей было не до смеха.

— Ты можешь не ехать? — спросила она с надеждой.

— Не могу. — Я встала с кровати и начала ходить по комнате, сжимая письмо в кулаке. — Ты же знаешь мою мать. Если я не приеду, она приедет сама. С проверкой. И будет сидеть в нашей комнате, критиковать мою мантию, мои учебники, мой распорядок дня и, скорее всего, тебя. А потом она запрет меня в особняке до конца семестра и заставит вышивать салфетки!

— Архимед может ее клюнуть, — предложила Мира. Филин угукнул, будто соглашаясь.

— Архимед не поможет против моей матери. Против нее вообще ничто не помогает. — Я остановилась у окна и уперлась лбом в холодное стекло. — Придется ехать. В субботу. На обед. С Монтгомери. И Корнелиусом.

Суббота наступила слишком быстро. Я стояла перед воротами родительского особняка и чувствовала себя так, будто иду на эшафот. На мне было то самое платье, которое мать прислала с письмом — нежно-голубое, с вышивкой по подолу, слишком нарядное для простого обеда, но «достаточно скромное, чтобы не выглядеть вызывающе». Волосы были уложены в высокую прическу, которую я ненавидела всей душой, а на запястьях позвякивали браслеты — фамильные, тяжелые, доставшиеся от бабушки. Я чувствовала себя куклой. Фарфоровой куклой, которую нарядили для выставки.

Дверь открыл дворецкий, и я вошла в гостиную.

— Эйра, дорогая! — Мать всплеснула руками, увидев меня. Она была в своем лучшем платье — темно-бордовом, с жемчугом на шее, — и выглядела так, будто принимала не старых друзей, а королевскую семью. — Ты прекрасно выглядишь! Я же говорила, что это платье тебе идет. А прическа! Наконец-то ты привела себя в порядок!

— Здравствуй, мама, — сказала я, целуя ее в щеку. — Здравствуй, папа.

Отец, сидевший в кресле с газетой, поднял на меня глаза, кивнул и снова уткнулся в чтение. Его участие в этом обеде было чисто номинальным — он, как всегда, делал вид, что происходящее его не касается.

— Они уже здесь! — Мать понизила голос до театрального шепота. — Леди Монтгомери и Корнелиус. Они в столовой. Будь вежлива, улыбайся и, пожалуйста, не говори о своей учебе. Мужчинам не интересно слушать про какие-то там травы.

Я стиснула зубы и вошла в столовую.

Леди Монтгомери оказалась именно такой, какой я ее помнила: высокая, надменная, с прической в виде башни и бриллиантовыми серьгами размером с вишню. Она окинула меня оценивающим взглядом — от туфель до макушки, — и на ее лице расцвела улыбка, которая не затрагивала