Дочки-матери - Диана Машкова

Игорь по-прежнему не брал трубку. Инна звонила ему каждый день в надежде на то, что он отзовется. Но чем дольше она слушала в телефоне гудки, тем глубже погружалась в депрессию, из которой – она это знала точно – будет непросто выбраться.

Она уже не раз думала о том, чтобы набраться наглости и явиться к нему домой, но стоило представить себе, как она стоит перед закрытыми дверями подъезда, слушает гудки домофона, и решимость улетучивалась. Игорь сам мог найти ее, если бы захотел – знал название журнала, в котором она работает: достаточно было взять в руки один экземпляр и заглянуть в выходные данные. Или зайти на сайт их издания. Но «человеку творческому нужна независимость». Этим все сказано.

Она старалась заполнить каждую минуту работой, чтобы не расклеиться и сохранить видимость «все хорошо» ради Сашки. При дочери прятала лицо, отворачивалась. Благо повод для этого всегда находился: то полы, то посуда, то шипящая сковорода.

Инна прекрасно помнила, как безутешно ревела девятилетняя Сашка три дня напролет, когда выяснила, что маме нравится какой-то там дядя Витя. Наотрез отказалась знакомиться, не помогали никакие приманки: ни луна-парк, ни кино, ни кафе. А сейчас, в переходном возрасте, можно себе представить, чем все обернется, если она узнает, что мать страдает по какому-то Игорю. Дочь и так стала слишком вспыльчивой в последнее время – чуть что, огрызается, гонит прочь. Не нужно ее травмировать.

Приходя с работы домой, Инна, словно одержимая, начинала мыть, убирать, готовить, чтобы за показной активностью спрятать болезненную пустоту. Она задавала дочери дежурные вопросы, получала ничего не значащие ответы. Да и их-то толком не слышала, тратя все силы на маскировку.

А позже, когда Сашка ложилась спать, Инна садилась за компьютер. Проверяла почту с бессмысленной настойчивостью мазохистки, потом хваталась за ручку.

Тихий шепот усталых клавиш,

Монитора неясный свет.

Ты меня словно в сердце жалишь:

«Непрочитанных писем нет».

Что бывает больнее боли,

Что быть может темнее тьмы?

Одиночество, жизнь в неволе,

Вместо яви – цветные сны.

Засыпает и шепот клавиш,

Гаснет свет, след тоски тая.

Ничего уже не исправишь —

Ты же знаешь, Радость моя.

И только избавившись от глупой надежды, открывала файл с третьей, уже почти законченной книгой. Она писала всю ночь, понимая, что, если остановится, одиночество и боль одолеют ее. Утром плелась на работу, разбитая, невыспавшаяся, чтобы влиться в очередной невыносимый день.

Бог знает, как долго она блуждала бы по лабиринтам своей тоски об Игоре, если бы в один прекрасный день в редакции не раздался этот звонок.

– Маковецкая, – Суслов поднял трубку, прикрыв динамик рукой, – тебя! Подойдешь?

– Переведи на внутренний номер, – она побледнела, потом покрылась румянцем: кроме Игоря, некому было звонить, – только смотри, чтобы не сорвалось!

Суслов бросил на нее укоризненный взгляд и нажал на своем телефоне три цифры. Аппарат на столе Инны затрепетал.

– Да, – она схватила трубку, едва дождавшись второго звонка, – слушаю!

– Инусик, – неожиданно в телефоне зазвучал женский голос, – привет!

– Привет, – ответила она растерянно и с таким разочарованием в голосе, что в трубке повисла пауза.

– Инусик, ты не заболела? – спросил голос осторожно, и только сейчас Инна сообразила, наконец, с кем говорит.

– Люба? Какими судьбами?!

– У тебя что-то плохое случилось? – вместо ответа не отставала студенческая подруга.

– Нет, – Инна поспешила исправить интонацию, – все в порядке!

– Вот! Теперь узнаю! – обрадовалась Любовь. – Что с твоим телефоном?

– А что?

– Звоню на мобильный – не отвечаешь или недоступна!

– У меня новый номер, – пробормотала Инна, подумав о том, что Игорь, возможно, ей тоже звонит.

– Слушай, давай встретимся, а?

– Давай! – Инна улыбнулась: общение с Любой было вторым лекарством в ее жизни. Редко доступным, но очень действенным. Если бы не подруга, неизвестно еще, как бы после рождения Сашки она нашла в себе силы окончить Литинститут.