Вернуть семью любой ценой - Чарли Ви

Глава 8

(Максим)

Она ещё смеет мне угрожать?

Она, которая украла у меня год жизни моей дочери? И не сказала даже о том, что беременна?!

Я никогда не был так зол, как сейчас. И не понимал, что меня бесило больше то, что она скрыла дочь, или то, что она огрызалась в ответ.

«В ней нет ничего твоего!» — эта фраза отзывается глухой болью под рёбрами.

«Сделай ребёнка Арине... Оставь нас в покое...» Каждое слово словно плевок в наше прошлое, в те месяцы, когда я сходил с ума от её исчезновения.

И вот сейчас она стоит передо мной — та самая Вика, но совершенно другая. Глаза, в которых раньше читалась тоска и покорность, теперь горят ненавистью. Она скалится, как загнанная волчица, защищающая своего детёныша.

И это бесит меня до потери пульса.

Куда делась та женщина, что молча сносила мои упрёки, тихо плакала в подушку и смотрела на меня с обожанием? Исчезла, оставив вместо себя эту ядовитую фурию, которая смеет указывать, куда мне идти.

— Если ты сейчас же не уйдёшь, я вызову полицию! — ещё одна угроза от неё и я едва себя сдерживаю, что бы не придушить эту предательницу и воровку.

— Вызовешь полицию? — фыркаю, и злость, горячая и слепая, туманит разум. — Попробуй. Узнаешь, чьи связи в этом городе крепче. Узнаешь, как быстро соцопека приедет по сигналу о невменяемой матери, оставляющей младенца одного в квартире.

Она вытягивает руку, её палец дрожит, указывая на дверь. Этот жест, этот приказ… Он переполнил чашу моего терпения.

Я двинулся вперёд, не думая. Схватил её за запястья, и с силой прижал её к стене. Она вскрикнула от неожиданности.

— Не смей мне приказывать! — рычу я, чувствуя, как дрожь бешенства проходит по всему телу. Я дышу ей в лицо, впиваясь взглядом в её перекошенное яростью лицо.

— А ты не смей мне угрожать! — выкрикивает она, пытаясь вырваться, её глаза совершенно безумные. — Только попробуй забрать у меня Машу, Одинцов! Я убью тебя! Отравлю, пристрелю, перегрызу тебе глотку, но дочку не отдам!

Её слова не пугают, ещё больше злят. Они вгоняют меня в какое-то первобытное, дикое бешенство.

Она единственное, что есть у меня? А я? Что было у меня, когда она сбежала, как вор, украв мою дочь?

— Она единственное, что есть у меня! — её голос сорвался на шёпот, полный отчаяния и решимости. — И ты не смей со мной так поступать! Ты не имеешь права! Ты мне никто!

«Никто». Это слово обжигает сильнее всего. Сильнее, чем угрозы убийством.

— Никто? — шиплю я, прижимая её ещё сильнее к стене, чувствуя, как бьётся её сердце. — Я её отец! Я твой бывший муж! Или ты забыла, чьей женой ты была? Я трахал тебя, и стонала от удовольствия. Или забыла уже об этом, как тебе было со мной хорошо, — я наклонился ближе, —...я имею на тебя и на неё все права, хотя бы потому, что ты сама отдавалась и спала со мной. Сама этого хотела.

— Я думала, ты выбрал меня! — шепчет Вика. — А ты...ты после меня ехал к ней.

— Вот и выяснили всё. Ты просто отмстила. А пытаешься прикрыться, что спасала дочь. Да я бы никогда не отправил тебя на аборт. Тебе просто нужна была причина, чтобы сбежать. Ведь так? Да? Скажи правду, Вика. Ты же научилась огрызаться, а теперь пора учиться говорить правду.

— Кто бы говорил про враньё! Сначала на себя посмотри! — её голос звенит, как разбитое стекло.

Она пытается вырваться, её тело извивается подо мной, но я чувствую её ярость. Это не та хрупкая Вика, что ломалась от моего взгляда. Это была воительница, готовая сражаться до конца.

— Я выбрал тебя, дура ты! — рычал я, прижимая её к стене ещё сильнее, чувствуя, как напряжены её мышцы. — Я знаю про свои ошибки! А ты? Ты видела только то, что хотела видеть! Ты построила в голове сказку про злодея и жертву и сбежала, даже не дала мне слова сказать!

— У тебя было достаточно времени, чтобы всё мне объяснить, — она с силой дёргает головой, прядь волос прилипла к её влажной щеке. — Но ты своими поступками яснее слов показал кто тебе дороже. Твоя Арина до сих пор с тобой. Если не любил, почему не расстался? И вообще, всем твои словам грош цена.

— Я никогда не говорил тебе о вечной любви! — снова рычу я, и это правда. Я говорил ей, что она моя. Что она принадлежит мне. Это было честнее любой любовной лирики.

— Ага, значит, я всё правильно поняла! Я была просто вещью! И нашу дочь ты считаешь вещью!

— НЕТ! — мой рёв, кажется, заставляет содрогнуться стены. Я встряхиваю её, заставив замолчать. — Она моя кровь! Моя! И ты не отнимешь её у меня!

Наши взгляды скрестились, как клинки. Дыхание спёрло. В её глазах бушевала буря — ненависть, боль, отчаяние.

Я накрыл её рот своим.

Я хотел её наказать. Хотел, чтобы поняла, что она натворила. Хотел доказать то, что нельзя было доказать словами.

Она сопротивляется, её губы сжаты, тело выгибается, пытаясь оттолкнуть меня. Но я сильнее. Всегда сильнее.

Перехватываю её запястья одной рукой, прижимаю их к стене над её головой. Другой рукой тяну вниз её пижамные штаны, плотная ткань поддаётся и соскальзывает вниз.

— Я ненавижу тебя! — выдыхает мне в губы.

— Давай, — шепчу я, отрываясь от её губ на секунду. — Давай, проверим, как ты меня ненавидишь. Покажи мне всю свою ненависть.

Она выгибается, как струна, издав сдавленный крик. Её нога резко бьёт вверх, пытаясь ударить меня, но я блокирую удар коленом, прижимая её ещё сильнее. Она борется. Отчаянно, яростно, с тихими рыками, которые она пытается подавить, чтобы не разбудить дочь.

— Не трогай меня, — тяжело дышит, впиваясь в меня глазами. — Если ты это сделаешь...я...я...

— Ничего ты мне не сделаешь.

В тишине раздаётся треск ткани, а из комнаты доносится тонкий голосок: «Мама»

Глава 9

Тело горит от ярости, каждый мускул напряжён до предела. Я ненавижу его. Как же я его ненавижу!

Ненавижу так, что готова плюнуть в лицо, исцарапать, укусить — лишь бы он убрал свои руки.

Как он вообще смеет трогать меня после всего, что сделал?

И тут — тоненький, сонный голосок из комнаты: «Мама».

Всё внутри замирает. Я смотрю прямо