Тебе больно? - Х. Д. Карлтон

Кевин никогда не позволял мне иметь друзей. Он никогда не позволял мне жить.

— Мы делали, — говорит он. — Но не так много, как мне бы хотелось.

— Это звучит обыденно.

Он хмыкает, глубокий, грохочущий звук веселья.

— Так оно и было, именно поэтому я так себя вел. В католицизме все является грехом. Я был сексуально подавлен, но если учесть, что я отказался подчиняться, то я точно не собирался позволять им получать удовольствие и от меня. Я ходил на исповедь больше раз, чем мог сосчитать. Я просил прощения, но никогда по-настоящему не хотел его.

Я фыркнула.

— Держу пари, монахини тебя любили, — поддразниваю я.

— Они меня ненавидели, — говорит он с усмешкой. — Большинство из них, во всяком случае.

— Какая из них воспитывала тебя? Или все?

— Они все сыграли свою роль, но в основном меня воспитывала сеньора Катерина.

— У вас с ней были хорошие отношения?

— Она делала все возможное с ребенком, который не хотел быть там, и это было очень хорошо известно. Она была добра ко мне, но отстранена. Она хотела, чтобы я стал тем, кем я не был, чтобы я верил в того, кого не мог понять. Я разочаровал ее, и она... не была моей матерью.

Печаль тянет уголки моего рта вниз, представляя себе молодую версию Энцо. Потерянный, грустный и злой, потому что он не мог понять, почему он там. Не мог понять, почему он недостаточно хорош для своей матери.

Он никогда не рос в среде, которая показывала ему безусловную любовь и тепло, поэтому дыра в его груди только углублялась.

— Ты чувствовал себя обузой, — предположила я.

— Я не знал, как быть кем-то другим, — откровенно заявляет он.

Это удар в грудь. Я прикусываю губу и тянусь вниз, просовывая свои пальцы в его и крепко сжимая. Его рука намного больше моей, и мне хочется держать ее вечно.

Я так сильно хочу показать ему тепло и любовь, которые он заслужил. Что он заслужил.

Но я не хочу причинить ему больше боли, чем уже причинила, и дать ему то, что, как я не уверена, он сможет сохранить.

Он не прижимается в ответ, но и не отвергает меня, и этого достаточно.

— Ты когда-нибудь был счастлив?

— Нет, — пробормотал он. — Нет, пока я не переехал в Австралию. Когда узнал о белых акулах, я был мгновенно очарован ими — даже одержим. Сеньора Катерина знала, что я никогда не отдам себя Богу, поэтому она дала мне денег, которые смогла выделить, помогла получить визу и отправила меня в Австралию через месяц после моего восемнадцатилетия. Это был единственный раз, когда я почувствовал, что она действительно заботилась обо мне. Я устроился работать в магазин приманок и снастей, поступил в университет и работал как проклятый. Тогда... тогда я был счастлив больше всего. Разбитый, одинокий, но в океане, делая то, что я любил.

Он наконец-то смотрит на меня, но выражение его лица застыло. Только сейчас я замечаю, что плач сверху прекратился, сменившись напряженной тишиной. Это заставляет меня нервничать, но с Энцо рядом со мной я никогда не чувствовала себя в большей безопасности.

— Была ли ты когда-нибудь счастлива? — спрашивает он, переводя вопрос на меня.

Я кривлю губы, размышляя над этим вопросом.

— Когда я была моложе, да. До того, как Кевин изменился. Нам было весело играть вместе. Тогда он был добр ко мне, и мои родители не были разочарованы во мне.

— Почему они были разочарованы?

— Я не была им, — говорю я, горечь просачивается в мой тон. — Когда он начал издеваться надо мной, я замкнулась в себе. Я была бунтаркой, в то время как он был идеальным ангелом. Они хотели вернуть свою милую маленькую девочку, но они не слушали, когда я говорила, что их милый маленький мальчик был тем, кто сломал меня.

Я не могу видеть его глаза, но я чувствую гнев, исходящий от него.

— Когда они умерли, я была почти рада этому, — признаюсь я. — Потому что тогда мне хотя бы не пришлось больше убеждать их, что я не лжец. Забавно, но именно такой я стала, когда наконец-то от него ушла.

— Тем не менее, он все еще преследует тебя.

Я киваю.

— Так же, как твоя мать преследует тебя.

На его щеке появляется ямочка.

— Тогда, может быть, мы могли бы показать друг другу, как отпускать, да?

Я прикусываю губу, поток эмоций поднимается к горлу. Я все еще напугана, все еще убеждена, что Энцо никак не сможет освободить меня из хватки Кевина, но я хочу позволить ему попробовать, даже если это эгоистично.

— Да, — прохрипела я, мой голос охрип от непролитых слез.

Он снова смотрит в потолок.

— Начни с того, что расскажи мне о том, что делает тебя счастливой сейчас.

Я мягко улыбаюсь.

— Дряхлая Сьюзи делает меня счастливой. Это старый фургон Фольксваген, который я купила, когда впервые приехала в Порт-Вален. Я оставила ее в кемпинге Валенс-Бенд, и думаю, что к моему возвращению ее уже не будет. — Это немного обидно, поэтому я продолжаю. — Саймон тоже делает меня счастливой. Это он сделал мне татуировку на бедре. Я его почти не знаю, но он мой первый друг в жизни.

Он помолчал немного, потом сказал:

— Они будут ждать тебя там, — поклялся он. — Я позабочусь об этом.

Слезы грозят пролиться, поэтому я нахожу, что еще можно сказать, пока они не пролились.

— Эй, Энцо?

— Хм?

— Я рада, что ты обрел покой. По крайней мере, пока не встретил меня, — говорю я, заканчивая сардоническим фырканьем.

Наступает короткая пауза, прежде чем он отпускает мягкий смешок, от которого мой живот подпрыгивает.

— Ты права. Ты привнесла хаос в мою жизнь.

И затем, наконец, он смыкает свою руку вокруг моей, сжимая ее в ответ.

— Мне это нравится, bella — красавица.

Глава 25  

Сойер

— Перестань пинать меня локтями, ты, здоровенный осел! — шепотом кричу я.

— Тогда подвинься, — рычит он. — Для маленькой крошки ты занимаешь слишком много места.