Королевы и монстры. Яд - Джей Ти Джессинжер

Я открываю глаза. Кейдж стоит передо мной на коленях, сжимая мою руку, и на его лице написано страдание. А еще вина.

– Почему он пришел? Что ты сделал? Что случилось?

Какое-то время Кейдж молчит, а потом отпускает мою руку и встает. Он разворачивается, делает несколько шагов, потом снова разворачивается и идет обратно.

Его лицо абсолютно пустое. Когда он заговаривает, его голос звучит словно эхо.

– Он пришел за деньгами. Как и я.

Я молча смотрю на него. Внезапно мне становится очень сложно произносить слова.

– Как и ты? Не понимаю.

Когда он ничего не отвечает, я предполагаю:

– В смысле он хотел деньги с того траста, который ты открыл на меня?

– Нет.

– Тогда о каких деньгах шла речь?

Его взгляд пугает. В его глазах смерть, страшный итог, но я не понимаю, что все это означает.

Он тихо говорит:

– О ста миллионах долларов, которые твой жених украл у Макса.

И в тот момент мое судорожно бьющееся сердце замирает.

Однажды, когда мне было десять лет, я прыгнула с самой огромной вышки в общественном бассейне. Мы тогда поспорили со Слоан, так что я, конечно, это сделала. Собиралась прыгнуть бомбочкой, потому что это весело и получается много брызг, но облажалась: слишком быстро выпрямилась и поэтому плашмя ударилась о поверхность воды.

Лицо, грудь, живот, ноги – все соприкоснулось с водой одновременно. Столкновение было жестоким – из меня весь дух вышибло. Все жгло как огнем, как будто гигантская рука шлепнула меня о ледяной асфальт и раздробила все кости. Я была парализована, каждый сантиметр кожи горел. В ужасе и агонии я лицом вниз стала опускаться на дно бассейна, пока Слоан не нырнула за мной и не спасла.

До исчезновения Дэвида это было самое ужасное чувство, которое мне доводилось испытывать. И сейчас я испытываю ее снова – эту сбивающую с ног пощечину. Эту разрушительную, удушающую боль.

Я шепчу:

– Мой мертвый жених? Дэвид?

Кейдж молчит. Смотрит на меня своим пустым прощальным взглядом.

– Не Дэвид. Дэймон. И он жив.

37

Кейдж

Хотя бы один раз в жизни каждого человека наступает момент, когда он вынужден платить по счетам.

Это мне сказал отец. Он много знал о счетах, о соотношении доходов и потерь… о прощаниях. Он оставил на родине все, чтобы начать новую жизнь в новой стране. Чтобы дать своим детям больше возможностей, чем было у него самого.

За этот риск ему пришлось заплатить своей жизнью, но я сомневаюсь, что он пожалел о нем. Отец был сильнее меня и никогда ни о чем не жалел.

Но стоя здесь, сейчас… я жалею обо всем. Если бы я только сказал ей с самого начала, мне не пришлось бы сейчас смотреть в это лицо. Не пришлось бы наблюдать, как любовь Натали ко мне сгорает дотла.

Она сидит абсолютно неподвижно. Ее спина выпрямлена, лицо – бледно. Руки лежат ладонями вверх на коленях. А на шее, как лед, сияет колье, которое я купил ей.

Тихим голосом она спрашивает:

– Дэймон?

Это приглашение продолжить. Или, может, мольба остановиться. Сложно сказать.

Одно я знаю точно – если бы взгляд мог убивать, то я бы уже был мертв.

– Он работал бухгалтером.

Ее ноздри раздуваются. Какая-то тьма собирается в ее глазах.

– Ты знал его?

– Да.

Я не могу выносить ее взгляд, так что отворачиваюсь и приглаживаю волосы.

– Макс безоговорочно ему доверял. Дэймон виртуозно обращался с цифрами. Сберег организации много денег. И сделал их тоже много. Фондовая биржа, счета на офшорах, иностранная недвижимость… Он был гением. И никто даже не замечал, что он подворовывает. Дэймон открыл сотню удаленных счетов и перекидывал туда деньги. Планировал свой побег много лет, прежде чем наконец сбежал.

Часы на стене тикают неестественно громко. Когда Натали ничего не отвечает, я снова поворачиваюсь к ней.

Она как статуя: холодная, безжизненная, неодушевленная. Одна из тех мраморных статуй, которыми украшают могилы.

Чтобы как-то справиться с агонией, разрывающей меня когтями изнутри и подбирающейся к горлу, я продолжаю:

– Он заключил сделку с федералами и выступил против Макса в суде. Предоставил огромное количество данных, записей, счетов, документов. Макса осудили и дали пожизненное. Дэймон попал в программу по защите свидетелей. Правительство дало ему новое имя, новую личность, жизнь… Отправило его сюда. – Я испускаю вздох. – А потом он встретил тебя.

По-прежнему неподвижная, Натали смотрит на меня. Когда ее голос наконец звучит, она как будто под наркотиками.

– Я тебе не верю. У Дэвида не было ни пенни за душой. Это ложь.

Я достаю телефон из кармана, открываю папку с фотографиями, пролистываю и нахожу то, что искал. А потом отдаю ей телефон.

Она молча его забирает, смотрит на фотографии на экране. Сглатывает, но не произносит ни слова.

– Листай налево. Там есть еще.

Ее палец скользит по экрану. Она останавливается, потом листает дальше. Это продолжается еще несколько секунд, ее лицо становится все бледнее и бледнее, пока не белеет окончательно.

Она перестает листать и спрашивает:

– А кто эти люди с ним?

Когда она переводит взгляд с телефона на меня, я собираю в кулак всю свою волю и смотрю ей прямо в глаза.

– Его жена и дети.

Ее губы размыкаются. Часы тикают. Мое сердце стучит в груди как барабан.

– Его… жена.

– Он был женат, когда попал в программу. Клаудия живет в их старом доме. Ей ничего не известно. Он все бросил, включая ее.

Хриплым голосом Нат произносит:

– И детей.

– Да.

– У него были жена и дети, когда мы познакомились.

– Да.

– Он присвоил деньги мафии, дал показания для правительства, посадил Макса в тюрьму, бросил свою семью… Потом приехал сюда с новой личностью и… и…

– Встретил тебя. Сделал предложение.

Натали опускает на колени руки, намертво вцепившиеся в телефон, и закрывает глаза. Так они сидит, не двигаясь и ничего не говоря, бледная, как простыня, и такая безжизненная, что ее можно было бы принять за призрака, если бы не бешено пульсирующая жилка у нее на шее.

Я бы перерезал себе вены и истек кровью на коленях перед ней, чтобы облегчить ее боль. Но знаю: это не поможет.

Единственное, что мне остается, – продолжать рассказывать правду.

– До прошлого года мы не знали, где он. Но потом нашли контакт в Бюро и