Синдром Фауста - Джоэль Данн

– Софи умаялась, а мне не спится…

– Бывает, – вздохнул я, – хотите что-нибудь выпить?

– Виски, – сказала она. – Бедолага! Всю жизнь в тисках условностей: это запрещено, того нельзя. Правила приличия требуют…

– Не очень приятно, – налил я в два бокала. – Лед? А как насчет лимона?

– Куча обязанностей и почти никакого удовольствия, – скорчила она гримасу. – Пока не нашли достойного жениха – блюди Самое Дорогое и Самое Чистое…

– Надеюсь, вы ей в этом помогаете? – заинтересовался я.

Мишель презрительно сморщилась:

– Не будьте больше циником, чем вы есть, Руди… – Мы помолчали. – Я – ее единственная отдушина. У нее ведь нет никого, кроме деда. А он не дает ей дохнуть. Сын и невестка погибли в автокатастрофе, когда Софи было двенадцать, а с наследниками в этой семье всегда было туго.

– Скажите, а идея так удачно выдоить его высочество принадлежала вам или мэтру Пачелли?

– Фи, – скорчила она шаловливую рожицу, – не демонстрируйте плохого воспитания…

– Я ведь, между прочим, рос не во дворце. Гувернеров и нянек у меня не было.

– Мы с вами одного поля ягоды, Руди. Я тоже – дитя неофициальной связи и, как и вы, вынуждена заботиться о себе сама.

– Что вы говорите?! Вот как?!

Она наставительно улыбалась:

– С Софи мы познакомились в колледже. Я была там инструктором по лыжам.

– Надеюсь, обороняя династические интересы, вы себя не обижаете…

– Руди, вы, кажется, забыли: если бы не этот финт со стариком, вы бы в лучшем случае получили свою долю в младенческом возрасте. А так вы еще можете наслаждаться.

– Я просто пытаюсь догадаться, сколько вам за это перепало, – рассмеялся я.

– Вы – привлекательный мужчина, Руди, хотя и пытаетесь ерничать. А я – не совсем лесбиянка.

– Готов ручаться, что это – единственное искреннее признание, которое вы себе за последнее время позволили.

– Заткнитесь, Руди! – закрыла она мне рот ладонью и потянулась к выключателю.

Ее прикосновения были быстрыми и нервными, а тело – легким и гибким. В темноте я мог разглядеть только вспухшие соски крохотных грудей и почти вдавливающийся внутрь корсет живота.

Сколько же мучительных диет и выматывающих спортивных упражнений было выдержано, чтобы изгнать последний грамм жира! А когда, наконец, желанное было достигнуто, от женственности не осталось и следа.

Узкие, изнуренные жестокой самодисциплиной ягодицы по-птичьи скользили по моим бедрам. Казалось, под ней не мужчина, а вибратор. Тихонько постанывая, Мишель ритмично вибрировала: мазок – отскок, мазок – отскок! Что-то не позволяло ей нормально нырять: вагинизм, что ли?

Внезапно вздрогнув и замерев, она чмокнула меня в губы.

– Хочешь продолжить? Нет?.. Хорошо, тогда в другой раз… – Вибратор сделал свое дело: теперь его можно выключить и спрятать в коробочку.

Пружинисто спрыгнув с меня, Мишель смешными кукольными шажками проскакала в душевую. Я, кажется, догадался, в чем дело. Нисколько не сомневаясь, я открыл ее сумку и нашел там маленький несессер. Щелкнув замочком, обнаружил там пудреницу со стеклышком и маленькую лопаточку: кокаин! Теперь мне не надо было объяснять, что делали мои девицы в туалете и почему так блестели их глазки.

Я вдруг вспомнил Чарли: на короткое время наркотики обостряют либидо, но потом их действие притупляется. Нужны уже более сильные раздражители. Наркоман не замечает этого, пока не обнаруживает, что секс стал для него бледным и анемичным.

Минут через десять Мишель вернулась. Она была в халате, а волосы – закутаны в полотенце. По лицу, поблескивая на свету, сползала капелька воды. Сев на кровати, она поджала под себя ноги и, приоткрыв сумочку, достала пилочку.

– Мы с тобой оба – жулики, Руди, – кинула она, ловко орудуя пилочкой. – Нет-нет. Ты меня не понял! Мы хоть и мошенничаем, но делаем это интеллигентно: не оставляем жертву голой и босой.

– Кого это я, прости, обжулил? Династическую семейку? Тебя? Пачелли?

Она обезоруживающе улыбнулась и вернула пилочку в несессер:

– Ты не должен обижаться. Я ведь не сказала «ты», я сказала «мы»… Разве ты не жулишь со Временем, дорогуша?

Я скривился:

– Француз Шампольон в девятнадцатом веке разгадал египетские иероглифы, а больше чем через полтора века ты пытаешься понять клинопись моей души.

Она довольно хмыкнула:

– Неуклюже, но впечатляет.

Пилочка в ее руках мелькала, как бабочка. Ноздри плотоядно вздрагивали. Ей было хорошо.

– Софи повезло, – оглядев ее с голых лодыжек до полотенца на голове, сказал я. – У нее опытная учительница.

– Не язви, Руди. Я и вправду учу Софи блефовать. Иначе она всегда была бы в проигрыше. Ведь вчерашние короли давно уже стали рядовыми гражданами, а сокровищ у них осталось не так уж много. Посмотри, сколько принцев и принцесс женятся на простых смертных…

Она положила назад пилочку и вытащила из сумки пачку сигарет. Достав одну и чуть помяв ее трепетными пальцами, она щелкнула зажигалкой:

– Хочешь?

Я бросил взгляд на пачку. Она покачала головой:

– Не беспокойся. Это не травка…

Внезапно она снова раздвинула ноги и, приоткрыв полы халата, оседлала меня. Но теперь я держал ее крепко и действовал сам. Пару раз вздрогнув и тихо взвизгивая, она вдруг заметила, что на меня накатывает волна оргазма. Тогда, резко оттолкнувшись, она отскочила в сторону. Корчась от судорог, я видел, как она за мной наблюдает широко расширившимися глазами.

– Сучка! – глухо выдавил я. – Пошла вон!

– Руди, – вздрогнула она, – прости, у меня не было таблеток. Не успела купить. Больше этого не будет…

Я кипел от бешенства.

Весь день потом я делал вид, что ничего особенного ночью не произошло. Мишель с радостью мне подыгрывала. А вечером, увидев дверь в комнату Софи приоткрытой, я зашел туда без стука.

– У этих таблеток – превосходное качество, – услышал я голос Мишель.

– Можно не сомневаться, – громко произнес я.

Мне показалось, что сидевшая на стуле Софи съежилась.

– Как вы вошли? – ошарашенно спросила моя внучатая племянница.

– Если не ждут гостей, то закрывают двери, – сказал я, стараясь подчеркнуть беззаботность тона.

Из туалета вышла Мишель. На ней был халат, а на голову намотано полотенце. Смерив меня взглядом, она прошла к зеркалу.

– Между прочим, в приличном обществе, перед тем как войти, принято стучать, – голос у Мишель был ровный и спокойный.