Пятая зона пульса - Юля Артеева

— А если бы… если бы ваша мама…. Ну, или отец. Но, допустим, мама. По какой-то случайности, в силу особенностей своей психики, вдруг почти убила вашего брата? И потом сама находилась в коме… Вы бы ее простили? Пожалели?

Он, конечно, молчит. Черт знает, о чем именно думает, глядя на меня, а вот я размышляю о том, почему так в лоб все это вывалила. Наверное, мне правда не хватает совета какого-то старшего товарища. Еще немного, и я сойду с ума и пойду к Ольге Павловне в ее леопардовой футболке, чтобы спросить, как мне жить дальше.

Так и не ответив, дед снова скрывается за своей ажурной занавеской. Наверное, когда-то давно их выбирала его жена. Иногда снимала, стирала, выглаживала и вешала на место. Вряд ли он сейчас может сделать то же самое.

А потом в поле моего зрения появляется рука с рюмкой.

Спрашиваю:

— Что это?

— Смородиновая настойка. Ягода своя, и сахара там не много. Легкая.

Я сощуриваюсь, копируя его же мимику, и склоняю голову на бок.

Василий усмехается:

— Не отравлена. Ты ж снаружи, какой смысл тебя травить на улице? Причем под своим же окном.

Беру из его рук хрустальную пузатую рюмку. В свете фонаря разглядываю блики на узорах и говорю:

— Красиво. Это сервиз?

— А то! На шесть человек, почти весь цел.

Я опрокидываю в себя содержимое и зажмуриваюсь, ожидая резкого эффекта. Но напиток и правда по вкусу похож на черную смородину, а крепость почти не чувствуется.

— Послушай, Ника…

— М? — протягиваю обратно хрусталь.

— Я сказал, что люди живут эту жизнь впервые, но это не значит, что этот первый раз можно… как там, запортачить? В общем, мы все должны стараться. И я старался, даже когда поступал неверно. И ты… Вижу, что ты тоже прикладываешь все усилия. Это уже очень много. Уже достаточно. А насчет матери… Ты была у нее?

Смакуя тепло, которое в мой организм принесла шальная смородина, я молчу. Потом отрицательно качаю головой, прислонившись спиной к стене дома.

Потом произношу тихо:

— Нет.

— Прощать или нет — только твое дело. Но ты сходи ее повидать. Если не сходишь, пожалеешь потом, поверь старику, это я точно знаю.

Я киваю несколько раз подряд, касаясь затылком холодной облицовки дома. Отвлекаюсь на это ощущение и, задумавшись, повторяю еще с десяток раз.

А потом слышу где-то вдалеке:

— Стой!.. Толя, твою мать!

Улыбаюсь широко, глядя на дорогу перед собой, по которой как раз проезжает машина. Боковым зрением ловлю клубы дыма, которые выдыхает дедушка Вася.

Говорю:

— Я пойду, ладно?

— Твой там орет? Воин? — уточняет со смешком дед, снова прислоняя к губам сигарету, зажатую в узловатых пальцах.

— Мой.

— Ну, беги. — А потом в последний момент окликает: — Ника!

— А?

— Забегай, как будешь тут.

— Я приеду, — обещаю опрометчиво, но тем не менее уверенно.

— И не делай того, о чем пожалеешь!

— А как это узнать? Что пожалею? — интересуюсь весело, почти уже свернув за угол.

— Ты всегда знаешь. Просто спроси себя.

Глава 56

Леша

— Толик, блин! — рявкаю в очередной раз, когда пес заскакивает на пассажирское сидение и царапает когтями стекло.

Среагировав на мой тон, Анатолий смотрит обиженно. И без того висячие уши совсем сникают, а во взгляде читается вселенская скорбь.

Я тяжело вздыхаю, и собака мне вторит.

— Извини, — говорю примирительно. — Я просто нервничаю.

Анатолий склоняет голову на бок и, видимо, пытается прочитать мой настрой. Потом подается вперед и тычется мокрым носом мне в руку, лежащую на колене.

Хмыкнув, треплю его по гладкой голове.

Говорю:

— Все ты понимаешь, псина. К кинологу тебе надо, может, получился бы нормальный человек.

Толик чихает, и я смеюсь, продолжая его гладить. Ладно, надо признать, со своей функцией он справляется. Эдакий антистресс. Я и взял его с собой именно за этим.

Я стою на парковке напротив больницы уже минут двадцать и не понимаю, почему Ника не выходит так долго. Она запретила мне идти с ней, я попытался было спорить, но взгляд в мою сторону был брошен такой, что пришлось заткнуться.

До сих пор нет уверенности, что Добронравовы выйдут оттуда сейчас вдвоем, и у меня прям подгорает, если честно. Не знаю, как это делается в других ситуациях, но сегодня Ника и сотрудник опеки должны встретиться тут на выписке Никитоса, и хоть этот человек должен быть заряжен наставлениями от каких-то далеких знакомых моего отца, я все равно боюсь, что не выгорит. Конечно, никто его не «покупал», это и правда законно, чтобы ребенок жил дома, пока собираются необходимые документы, но по тупому стечению обстоятельств социальные службы по району Добронравовых работают чуть иначе.

Поэтому я нервничаю и всю дорогу тщательно это скрываю, конечно, поэтому именно сейчас, когда я один, меня нахлобучивает тревогой по полной.

Продолжаю наглаживать Толика и стараюсь выдохнуть. Думаю, если Никиту все-таки заберут в ресурсный центр, мы сможем решить этот вопрос, но вот когда? Насколько мне известно, дети находятся там на карантине две недели, а потом отправляются либо домой, либо в детский дом. Я почти уверен, что Добронравова вознеслась бы на тяге собственного гнева, если бы не смогла забрать брата еще две недели.

А уж если ей не дадут опеку… почти вижу, как она использует кухонные ножи не по назначению. Моя девочка боевая, но я правда боюсь, что будет, если ей сейчас не отдадут Ника. В другом плане. Не сломается ли?

Толик тявкает, и я недоуменно поворачиваюсь к нему:

— Это еще что?

Пес повторяет несуразный звук, и я перевожу взгляд к крыльцу детской больницы через дорогу. Там стоят трое. Какая-то женщина в сером пальто, моя Ника и ее брат. Я задерживаю дыхание. Сердце бьется медленно, тяжело и гулко.

А потом Добронравова берет Никиту за руку и спускается с ним по ступеням. Бетонная плита, которая давила мою грудную клетку, наконец исчезает, и я делаю полноценный вдох. Получилось. Охренеть, получилось!

— Толя, жди, — наставляю на полном серьезе и выхожу из машины.

Перебегаю дорогу и подхватываю обоих как раз на выходе из ворот. Обнимаю Нику и прижимаю к себе маленького Никиту. Держу так крепко, как будто это самое