Эти вечные кости - Мэгги Ферн

Это было оно?

О боже, это должно быть оно, верно?

Я вскакиваю и начинаю метаться, теребя руки перед собой. Прошло всего несколько минут, прежде чем я слышу, как в двери поворачивается замок. Она закрывается стремительно, но бесшумно — так, когда удерживаешь ручку и даёшь ей медленно повернуться. Картиэль смотрит на меня с немалой долей недовольства, поднимаясь на верхнюю ступеньку.

— Из-за тебя меня убьют.

— Элрик не узнает, — я вздрагиваю от отчаяния в своём голосе.

Мужчина хмыкает. Как всегда высокомерный.

— Конечно, он узнает. Он бог.

— А ты сын бога.

— Незаконнорождённый сын, — поправляет он, кивая на стопку безопасных книг, которые Элрик разрешил мне иметь. Он не стремился ограничивать меня ради самого ограничения, но отказывался позволять мне зацикливаться на проклятии, на поисках ответов. И всё же я здесь. Зациклилась.

Он наклоняется, его бронзово-истые локоны падают на лицо, пока он разглядывает книгу внизу стопки — ту, которую мне тайком передала моя сообщница-селки.

— Ты проделала домашнюю работу.

Я пожимаю плечами. Я не хотела, чтобы Элрик узнал, что я читаю о Нефилимах. Казалось ненужным рисковать жизнью этого человека, учитывая, что мой спутник и так почти всё время балансирует на грани безумия. Большинство слов в той книге я не смогла разобрать, так что узнала очень мало.

— Чего ты хочешь, Молли?

Я тяжело сглатываю; боже, почему я так нервничаю?

— Мы были друзьями, близкими друзьями.

— Это не отвечает на мой вопрос.

— Ты помогал мне в библиотеке, — пытаюсь я, безуспешно подыскивая слова. Я хмурюсь, когда что-то мелькает в его глазах — что-то похожее на боль. — Я не виню тебя. Падение было случайностью. — Скрытый смысл повисает в воздухе, сгущая атмосферу. — Я также не виню тебя за неё. Ты ничего не мог сделать, ты не сделал ничего плохого. Я хочу однажды увидеть ту улыбку, о которой она писала.

Его горло дёргается. Он сжимает и разжимает кулаки.

— У нас мало времени. Что бы ты ни хотела, ради чего мне нужно рискнуть своей жизнью, говори быстрее.

Вся моя выдержка и приличия вылетают в несуществующее окно, когда я бросаюсь вперёд, хватаясь за прутья, заставляя его отступить на шаг. Словно он не может вынести мысли о близости со мной.

— Ты знаешь больше, чем говоришь. Я чувствую это, — указываю на него. — Не пытайся врать, у тебя плохо получается.

— Получается.

— Нет. Должна быть какая-то книга, записи, что-то от ковена, который это сделал… Я знаю Элрика, он педантичен. Он сохранил бы всё после того, как они исчезли. Должен быть способ остановить это, Картиэль. Я хочу, чтобы это закончилось, чтобы снять проклятие и стать свободной. Эта жизнь… она должна стать последней, — мой голос срывается. — Как бы долго это ни длилось. Он страдает…

— К чёрту его страдания! Это его вина! Он сделал это с тобой! Сделал это со всеми нами! — Я вздрагиваю, когда его глаза вспыхивают, взрываясь, словно рассвет. — Он сделал это с тобой, а ты думаешь только о нём! — Я едва не вскрикиваю, когда Картиэль бросается к прутьям, его лицо в дюймах от моего. От него пахнет летом, моим домом в Мертигасе — но только в хорошем смысле. — К чёрту его милосердие, Молли. Он его не заслуживает.

Мои руки дрожат, когда я протягиваю их сквозь прутья, отчаянно желая одновременно утешить его и закричать на него за ужасные слова. Когда моя рука накрывает его, я почти делаю это — кричу на него, но волна дежавю останавливает меня. Почему мне кажется, что он уже говорил мне эти слова раньше? Мне кажется, я тогда кричала, но это бессмысленно. Он был рядом лишь в двух моих жизнях — в этой и предыдущей. Я узнала о проклятии в ночь своей смерти, когда спешила открыть дверь…

— Это безумие, — шепчет он, выглядя ужасно печальным на мгновение, прежде чем его маска возвращается на место.

— В этом мы согласны. Мне нужна твоя помощь. Должен быть ключ…

— Все тексты, которые он забрал той ночью, утеряны, — говорит он, высвобождая свою тёплую руку из моей и отступая.

— Почему?

Он пожимает плечами:

— Семьсот лет — долгий срок. Случается всякое.

Я игнорирую странное назойливое ощущение в глубине сознания.

— Ты знаешь, как мне помочь.

Он качает головой:

— Не знаю, но знаю того, кто знает. Того, у кого долгая память.

— Кто? Что это значит?

Он глубоко вздыхает, словно пытаясь убедить себя рассказать мне:

— Возможно, Элрик в своей ярости… забыл об одной.

Мои глаза расширяются, и я лишь могу догадываться, что чувствует мой спутник через нашу связь. Я пытаюсь успокоиться, но безуспешно; глаза наполняются слезами.

— Об одной из тех, кто проклял его?

Взгляд Картиэля встречается с моим — и на этот раз он не отводит глаз.

— Нет, не напрямую. В этой истории больше, чем, возможно, даже он знает. Сомневаюсь, что той ночью с обеих сторон осталось много человечности. — Я тяжело сглатываю, пытаясь унять дрожь, готовясь к очередному оглушительному удару. — Одна ведьма была беременна, Молли. Ребёнок родился из мертвого тела своей матери.

Мой желудок сжимается, когда я прижимаю к нему руки.

— Как она выжила?

Он просто смотрит на меня.

— Как? Это не имеет смысла — ничто из того, что я читала, не говорило, что ведьмы бессмертны; это было… больше семисот лет назад.

— Это не моя история. Если есть кто-то, кто может это закончить… это будет она.

Тревога наполняет меня, ещё сильнее сжимая желудок.

— Сделает ли она это? Они определённо не помогли мне тогда. — Я отступаю на шаг, беспокойство пульсирует в груди. — Они убили меня просто за то, что я была его парой. За то, что хотела ребёнка.

Он переминается с ноги на ногу:

— Я не знаю больше ничего. И мне недостаточно интересно сидеть здесь, пока ты размышляешь. Ты либо берёшь инициативу, либо нет — в любом случае это мало что меняет.

Он поворачивается на каблуках, направляясь к лестнице, когда я рывком бросаюсь вперёд:

— Подожди! Если ты не заметил, я не могу просто отправиться к ней пешком. Что я могу сделать?

— Я могу передать ей что-то, очевидно.

— Прекрати быть грубым.

Он лишь смотрит на меня.

— Напиши ей что-нибудь, но поскорее. Я передам, если будет время.

Мой взгляд мгновенно падает на альбом для рисования, но тут же стыд заливает мои щёки румянцем.

— Я… я пока не очень хорошо это умею.

Он тяжело вздыхает, словно моя неграмотность — ужасное неудобство для него.

— Я передам, кто ты