Лотос и роза - Марья Зеленая

Хун смотрел прямо на нее.

Лицо — худое, изможденное, восковая кожа, натянутая на острые скулы. Глаза горят фанатичным огнем. Взгляд пронзительный, но пустой одновременно. Он глядел на нее, но как будто сквозь нее, словно видел в ней что-то другое.

Виктория быстро потупилась. Вспомнила предупреждение:Несмотреть в глаза .

Поздно.

Что-то изменилось — она почувствовала это кожей, хотя не понимала, что именно. Взгляд Хуна не отпускал, прожигая лоб. Сердце колотилось так громко, что отдавалось в висках.

Хун заговорил, и холодная отстраненность в его голосе сменилась живым интересом.

Виктория не понимала слов. Взглянула на Ляна. Его лицо окаменело. Челюсть напряглась — желваки заиграли под кожей.

Лян обратился к ней — голос сдавленный, слова давались с трудом:

— Небесный Царь просит тебя... снять платок.

Смысл не сразу дошел до сознания.

Снять платок? Зачем?

Лян смотрел на нее. Брови нахмурены, губы сжаты. Едва заметно кивнул:

У тебя нет выбора. Прости.

Она медленно подняла руки. Пальцы дрожали, путались в узле. Наконец развязала, стянула платок и стиснула в ладонях, не зная, куда его деть.

Золотистые пряди выбились из пучка, завиваясь у висков.

Хун величественно поднялся с трона. Звякнули украшения, шелк зашелестел по камням.

Все вокруг пали ниц.

Небесный Царь подошел к Виктории и остановился так близко, что она увидела подол золотой мантии и туфли, усыпанные драгоценными камнями.

Он заговорил — тихо, благоговейно. Голос пробирал до костей.

Виктория судорожно комкала платок. По спине ползла струйка холодного пота. Среди китайских слов вдруг послышалось знакомое:

«Ма-ли-я».

Она вздрогнула.Мария? Дева Мария?

Хун обернулся к залу — голос зазвенел громче. Указал на нее дрожащей рукой. «Малия», снова и снова.

Придворные не поднимали голов.

Робертс на коленях тяжело подался вперед. Что-то сказал по-китайски. Хун обернулся и ответил — резко, словно ударил хлыстом. Преподобный замолчал.

Что происходит?

Виктория умоляюще посмотрела на Ляна.

Тот застыл, потрясенно глядя на Небесного Царя. Заговорил — тихо, осторожно, обращаясь к нему. Голос чуть заметно дрожал.

Хун отсек жестом: замолчи!

Виктория суматошно переводила взгляд с Робертса на Ляна. Сердце колотилось так, что звенело в ушах.

Обернувшись к охране, Хун отдал приказ. Двое стражников шагнули к Виктории.

— Что? Что вам нужно?

Они подхватили ее под руки, подняли с колен. Виктория дернулась, попыталась вырваться — бесполезно.

— Преподобный! Что происходит?

Робертс — красный, вспотевший, молча отвел взгляд.

— Юньфэй! — ее голос сорвался.

Лян неотрывно смотрел на нее. В глазах — бессилие, ужас. Открыл рот — слова застряли в горле. Глубоко вздохнул, заставил себя говорить:

— Небесный Царь... видит в тебе знак Небесного Отца.

— Знак? Какой еще знак?

Хун говорил — быстро, возбужденно. Лян сдавленно переводил:

— Золотые волосы... словно нимб. Лицо светлое, как у ангела... Глаза цвета неба...

Небесный Царь воздел руки к потолку, покачиваясь в религиозном экстазе.

— Он говорит... ты — знамение. Небесный Отец явил ему откровение... Женщина с золотыми волосами придет с запада. Она будет...

Лян осекся.

— Будет что? — пробормотала Виктория.

Он закрыл глаза. Когда открыл, в них была такая боль, что Виктория ощутила, как что-то обрывается внутри.

— Богородицей Небесного Царства.

Слова не сразу дошли до сознания. Виктория смотрела на Ляна, пыталась понять.

— Что это значит? Чего он хочет?

— Он... берет тебя в свой гарем.

Воздух вышибло из легких как от удара под дых.

— Что?! Нет!

— Он говорит, ты родишь ему сына. Божественного наследника Небесного Царства.

Виктория отчаянно замотала головой:

— Нет-нет-нет! Что за бред! Я не могу. Я... я замужем! — уцепилась за последнюю соломинку она.

Робертс мрачно изрек:

— Я пытался ему это втолковать. Он ответил, что это не имеет значения.

Виктория посмотрела на Хуна. Тот таращился на нее как на святыню. Благоговейно, с религиозным экстазом в глазах, в которых горело безумие.

— Но я... я не хочу... Пожалуйста!

Стражники крепче сжали ее руки.

— Юньфэй! Скажи ему! Это какая-то ошибка!

— Я… не могу, — выдавил он.

Его ноздри подрагивали, испарина выступила на лбу. В темных глазах — бессилие, разрывающее изнутри.

Робертс обреченно добавил:

— Если продолжим возражать... он казнит нас всех.

Хун отдал приказ стражникам, и те потащили Викторию к двери.

— Нет! Отпустите! Я не пойду!

Но стражники вцепились в нее железной хваткой.

— Юньфэй! Сделай же что-нибудь! — крик эхом отразился от стен.

Лян вскочил с колен, но охранники тут же преградили ему дорогу. Копья уперлись в грудь. Еще шаг и острия пронзят его сердце.

Они смотрели друг на друга через зал.

Не оставляй меня! Спаси!

Я найду способ! Клянусь!

Последнее, что увидела Виктория, перед тем, как захлопнулась дверь — его взгляд, полный такого отчаяния, что казалось, он умирает у нее на глазах.

Глава 32. Отчаяние и надежда

Глава 32. Отчаяние и надежда

Лян стоял посреди зала и смотрел на дверь, за которой исчезла Виктория. Шаги затихали — все тише, все дальше, эхом по камню.

Внутри — пустота. Провал. Как будто из груди вырвали сердце, оставив зияющую дыру.

— Юньфэй, — тихо позвал Робертс.

Лян не обернулся. Зал опустел — свита Хуна ушла за правителем. Остался лишь запах благовоний да шорох шелков, что еще слышался в голове.

— Юньфэй, пойдем. Нельзя здесь задерживаться.

Лян медленно разжал кулаки. Ногти красными полумесяцами впечатались в ладони. Заставил себя шагнуть — раз, второй. Тело двигалось как кукла на нитях.

Они вышли во внутренний двор. Лян зажмурился: солнце ударило в глаза. Воздух свежий, прохладный — весна третьей луны. Пахло рекой, молодыми листьями, нектаром цветущих деревьев. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.

Остановившись у балюстрады, Робертс тяжело оперся на нее. Пробормотал — тихо, себе под нос:

— Это моя вина.

Лян резко повернул голову:

— Что?

Миссионер провел рукой по лицу. Запавшие глаза, одутловатые щеки — человек, который когда-то верил, что изменит Поднебесную. Теперь — развалина собственных надежд.

— Моя вина, — повторил громче. — Это я... показывал ему гравюры. В Кантоне, помнишь? Златовласая Мадонна с младенцем на руках.

Замолчал. Сглотнул. Тише продолжил:

— Он смотрел... Господи, как он смотрел! Часами сидел, не отрываясь. Пальцем ее лицо обводил… А я-то думал… старый дурак... это приведет его к истине. Откроет сердце настоящей вере.

Он невесело