Остров порока и теней - Кери Лейк

Со светлыми волосами и болезненно-бледной кожей он совсем не похож на остальных. Лёгкая деформация спины намекает на какое-то уродство.

Возможно, свеженький новобранец их маленькой банды, пытающийся заслужить своё место каким-нибудь извращённым посвящением.

Напрягшись всем телом, я выкручиваю руку, пытаясь освободиться от пут, но мужчина, сидящий сверху, смещает вес ровно настолько, что кажется, будто мои рёбра сейчас проломятся.

— Где твой отец, cabrón? — спрашивает тип в майке, постукивая лезвием по ладони.

Позади него бледный парень всё же валит мою мать на пол, лицом вниз, повторяя моё собственное положение. Он поворачивает её голову так, чтобы она смотрела прямо на меня.

Когда он расстёгивает ремень, внутри всё леденеет. Ярость взрывается у меня в груди. Я начинаю отчаянно дёргаться, извиваться, вырываться. Холодная сталь прижимается к виску — главарь удерживает нож.

— Когда-нибудь пытался протолкнуть лезвие через мужской череп? — спрашивает он сквозь крики моей матери.

— Нелегко, с этой костью. Нужно вонзать с силой. И иногда лезвие застревает. Толстолобые ублюдки.

Следующий за этим смешок действует мне на нервы, раздражающе отвлекая от происходящего позади, где другой ублюдок пытается срезать с моей матери штаны.

— Три месяца назад мой отец ушёл с какой-то шлюхой. Не сказал, куда. Вообще ничего не сказал. Я ездил к нему домой — всё осталось на месте. Будто он просто исчез, бросив всё.

— Я тебе не верю.

Позади него тот ублюдок врывается в мою мать, и от её первого крика я зажмуриваюсь.

— Нет, пожалуйста! Не надо! Пожалуйста, не делай этого!

Она рыдает под звуки шлепков тел и тяжёлого хрюкающего дыхания этого выродка, который вбивается в неё, как грёбаная свинья.

Ярость скручивается во мне. Чёрная. Ядовитая. Поднимающаяся из самого нутра.

Я нащупываю яйца жирного ублюдка, прижимающего меня коленом к полу, и сжимаю так сильно, что удивительно, как у меня не ломаются ногти. Мужчина сверху орёт проклятие и резко дёргается. Давление ослабевает ровно настолько, чтобы я рванулся к матери.

Её взгляд уже пуст.

А тот парень продолжает вколачиваться в неё.

И тут резкая, пронзающая боль взрывается в левом боку.

Я тянусь к ней.

Новая волна мучительной боли заставляет руку отдёрнуться к белому раскалённому огу, расходящемуся по рёбрам, словно ледяные кристаллы.

Я падаю на пол, зажимая рану ладонью.

Когда отнимаю руку, вижу на ней тёмно-красную кровь. Преодолевая агонию, я ползу к матери, волоча себя по плитке. Всё тело леденеет. Слишком, мать твою, холодно. Кашель приносит новый всплеск боли туда, что уже начинает неметь. Я снова тянусь к ней.

Темнота.

ГЛАВА 32

Селеста

Белая рубашка Тьерри, усыпанная пятнами крови, свободно висит на мне, пока я сижу, прижавшись спиной к ветке дерева, и растираю следы от ремня на запястьях.

Жжение слёз щиплет глаза, а холодный, онемевший шок растекается внутри, пока он рассказывает мне, что те мужчины сделали с ним и его матерью.

— Мы сменили фамилию на Бержерон и переехали сюда, в болота, — продолжает он. — Девять месяцев спустя родилась моя сестра, Фрэнни.

— Тот мужчина, который… это его ребёнок?

— Да. Моя мать была убеждённой католичкой — она не верила в прерывание беременности.

— А твоя сестра… она жива?

— Да. Несколько лет назад мне пришлось поместить её в учреждение.

— Ты поместил её? Я имею в виду… Расс всегда считал, что твоя мать… Ну, ты говорил раньше, что она была зависимой. Что она покончила с собой.

Нахмурившись, он кивает.

— После нападения моя мать годами погружалась в депрессию. Однажды днём Фрэнни вернулась домой после игры и нашла мать, висящую на верёвке.

— Мне жаль. Для твоей сестры это, должно быть, было ужасно.

— Видимо, это её сломало. С тех пор с ней всё не так. Она не разговаривает. Ничего не делает, кроме как целыми днями смотрит в окно за решёткой.

Слова застревают у меня в горле, а сердце сжимается от боли за всё, через что ему пришлось пройти. Из-за меня.

Мне хочется сказать, что мне жаль, но какой в этом, к чёрту, смысл? «Прости» не вернёт разрушенную жизнь.

Три разрушенные жизни, если быть точной.

Если бы Расс не сбежал со мной, Тьерри, возможно, пошёл бы за своей мечтой. Его мать была бы спасена. Фрэнни, конечно, не существовало бы, но разве жизнь за окном с решёткой — это вообще жизнь?

— Я даже не знаю, что сказать. Такое чувство, будто… всё могло бы быть иначе, если бы он…

— Остался?

Он усмехается и качает головой.

— Они всё равно пришли бы за нами. Рано или поздно. Мой отец был лудоманом. Слишком много долгов.

— Так вот как ты оказался связан с картелем?

На мгновение он кажется задумчивым, положив локоть на согнутое колено. Возможно, для него это уже слишком — рассказывать столько сразу, и я точно не стану давить, если он решит не отвечать.

— Ты уверена, что хочешь это услышать? — спрашивает он.

Может ли быть хуже того, что он уже рассказал?

— Всё, что ты готов рассказать. Да.

— Через полгода я вышел на одного из тех мужчин. Это не было продумано. Даже толком не спланировано и не исполнено как следует. Я пытал его. Так долго, как только мог. А когда насытился его страданиями, убил, не зная, с какой бандой он связан. Матаморские дьяволы работали с картелем. Хулио был впечатлён, узнав, что восемнадцатилетний парень не только убил, но и избавился от тела.

Убил.

И не в целях самообороны.

Он сам нашёл этого человека, пытал его и убил.

Осознание этого запускает в моей голове настоящий моральный конфликт.

Да, я в какой-то степени верю в принцип «око за око», особенно в случае с его матерью. Но всё же чертовски жутко сидеть рядом с мужчиной, который хладнокровно убил другого человека.

А потом ещё и избавился от тела.

Что это вообще значит?

Я слишком труслива, чтобы спрашивать. И в то же время худшее во всём этом то, что я понимаю эти чувства. Я столько раз за эти годы я представляла, как нахожу убийц своего отца и Бабулю Дэй. И что бы я только не отдала, чтобы вонзить лезвие прямо в сердце убийцы.

Но