Серебряная мантия - Л. К. Стивен

Рассо зарычал, и Саффрон сжала его пасть ладонью.

— Нет. Не сейчас. Пожалуйста, — прошептала она, и луноволк услышал тревогу в ее голосе.

Вытянув свободную руку, Лириан взял сына за подбородок. Главарь вдруг показался Сафф совсем маленьким и печальным. Он был отцом, который смотрел на ребенка и пытался понять, почему тот сбился с пути. Осознающим свои ошибки в воспитании.

— Прости меня, сын, — хриплым голосом пробормотал Лириан. — Но ты не оставил мне выбора. — Sen ascevolo, carcanduan.

Carcanduan. Камера номер два.

Тело Левана поднялось на пару дюймов над полом и вылетело из комнаты.

Главарь отправился следом.

А Саффрон так и сидела, спрятав лицо в теплый мех Рассо. Щекой она чувствовала, как колотится сердце животного. Ее приводила в ужас написанная ею новая судьба сына главаря Кровавой Луны.

ГЛАВА 36. ОСКОЛОК ДЕМИНИТА

Казалось, Саффрон просидела в шкафу долгие часы, все еще не в силах осознать события прошлой ночи.

Она была ткачом времени. Намного более могущественным, чем могла вообразить. Сила, дарованная ей природой, была такой огромной, что ее боялись в достаточной мере, чтобы начать геноцид.

Она была могущественной — такой же сильной, как Леван.

Могущественной настолько, что это пугало.

Эта мысль вызывала чистый восторг. Без палочки Лорессы и песочных часов снова повернуть время вспять казалось практически невозможным, но Сафф была готова обойти всех изготовителей палочек в городе в поисках той, что подойдет для ткача. Она сходит во все полутемные антикварные магазины и пыльные дома, выставленные на продажу, но найдет себе золотые песочные часы с асценитовым песком.

Это была цель, изменение маршрута, новый путь — и Саффрон была рада на него встать.

Восторг от победы в груди перебивало покалывание ужаса, но в тот момент она не могла думать о Леване. Не важно, через что он проходил и что попал в лапы отца, Сафф должна была двигаться вперед. Прячась в чулане, она не сможет спасти ни мир, ни сына главаря.

Стоило ей распахнуть дверцы платяного шкафа, как свет хлынул внутрь, заставив сиять мантии, среди которых она пряталась. Взгляд Сафф выхватил что-то сияющее. Среди багровых и темно-синих оттенков висели две золотые мантии, вышитые светлым шелком. По краям ткани тянулись сложные цепочки рун, а на нагрудных карманах была изображена жемчужная ива — символ знаний в мире «Потерянного дракона». Любимая одежда Баудри Абарда. Вышивка выглядела слегка неаккуратной, ветви деревьев были очаровательно неровными, а расстояние между рунами — неодинаковым. В тех местах, где распустили неудачные стежки, на ткани виднелись проколы.

У Саффрон замерло сердце.

Это были парные костюмы для встречи с Эрлингом Тэндоллом.

Леван сшил им костюмы, потому что она не хотела одеваться в багровые мантии Кровавой Луны.

А теперь, из-за нее, он оказался в тюремной камере, на милости отца.

И правда заключалась в том, что ей было не плевать на сына главаря.

Это было не животное влечение наподобие «я-застала-его-трахающим-провидца-короля-и-не-могу-перестать-представлять-его-без-одежды». Теперь дело касалось его личности, а это была куда большая проблема. А уж совсем непостижимая вещь заключалась в том, что Леван был… милым. По крайней мере, какая-то его часть. Он заколдовал ее кулон и проявил милосердие к дочери Нитраса, а еще потратил долгие часы, своими руками создавая для Саффрон костюм. Леван изучал древние языки и увлекался теми же книгами, что много лет назад вернули ее к жизни.

Но вместе с тем, она видела, как он причиняет людям невыносимую боль. Разве сама Сафф не отбивалась от его проклятий? Разве Леван не бормотал ей на ухо жестокие способы, которыми эмоционально уничтожит ее, если она его предаст?

Саффрон не могла осознать такие крайности, хотя и лучше всех знала, что люди были многогранными: никто являлся по сути только плохим или только хорошим. Знала, что даже, будучи непреклонными в своих убеждениях, они сталкивались с неудобными парадоксами, а те, что были невероятно сильны в магии, не могли до конца контролировать свой разум.

Сама Сафф боялась говорить перед публикой, что совершенно не сочеталось с ее безбашенным подходом к жизни. У нее на глазах убили родителей. С чего бы ей бояться стоять на сцене и просто говорить? И все равно ее тело реагировало совсем не так, как разум: в животе дрожало, перед глазами плыло, и никакие доводы рассудка не помогали побороть страх.

Люди были сложными существами. Леван — в особенности. У него не было ни малейшего шанса стать кем-то другим. Сафф думала о том, как его заклеймили еще в детстве, о схожести их травм, о его губах поверх ее и о том, какой живой она чувствовала себя, когда он к ней прикасался.

Возможно, как раз поэтому, не размышляя о возможных угрозах и рисках, не оценивая все возможные варианты развития событий — а честно говоря, не думая вообще ни о чем, — она решила действовать. Ее вели чистые инстинкты, чистое… нечто.

Удача почему-то была на ее стороне, пока Сафф шла к камерам. Рассо плелся за ней следом. Это казалось мимолетным изменением ветра — будто сама судьба отреагировала на вновь пробудившиеся внутри нее силы. По дороге Саффрон никого не встретила, и камеры тоже никто не охранял. Возможно, главарю не хотелось, чтобы все узнали, что он схватил собственного сына.

Восемь камер были расположены в узком коридоре: по две с каждой стороны. Три были заперты снаружи на засовы. В первой камере держали Налезин Зарес, а во второй, вероятно, был Леван. Кто был в камере номер шесть, Сафф точно не знала, и, в целом, ей было плевать.

Прижавшись ухом к двери, она ничего не услышала, а значит, если Леван был там, то один. Рассо ткнулся в дверь носом, оставив влажный отпечаток на сухом дереве. Саффрон успокаивающе ему улыбнулась и постучала палочкой по засову:

— Крупное черносемя.

Она видела, как Леван таким же образом запирал Налезин Зарес и надеялась, что за прошедшие дни пароль не поменялся. На пару секунд Сафф затаила дыхание, но потом засов открылся. Когда дверь распахнулась, ей потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать увиденное.

В камере царил полумрак, единственным источником света был факел на дальней стене.