Скажи, что будешь помнить - Кэти Макгэрри

Ладно, хватит оттягивать неизбежное. Я выхожу из уютной машины и вхожу в дом через кухню. Направляюсь в свою комнату и уже поворачиваю к лестнице, когда меня догоняет голос матери.

– Элль.

Резкая судорога в животе. Замедляю шаг и размышляю, стоит ли идти или лучше подождать.

– Пожалуйста, Элль, я скучала по тебе.

Как больно от этих слов. Я поворачиваюсь, совершенно не думая о том, что едва ли не каждый контакт с ней означает только новые раны. Всегда остается слабенький лучик надежды, что, может быть, на этот раз мы решим задачу, как снова стать семьей.

Поворачиваюсь и моргаю от удивления – на маме хлопчатобумажная рубашка и лосины для занятий йогой, волосы собраны в незатейливый хвост, и выглядит она моложе, чем обычно. Должно быть, собралась в спортзал.

Мы смотрим друг на дружку, и я жду, что она заговорит первой. Несколько недель назад, после моего ультиматума, я попыталась поговорить с ними, но тогда они и слова не дали мне сказать. Что касается меня, ответственность за восстановление отношений лежит теперь на них. Молчание затягивается, и я снова делаю шаг к лестнице, а мама проходит вперед.

– Подожди.

Дышу через нос, стараюсь удержаться и не дать воли злости. Если она действительно пытается поговорить, то выйдя из себя делу не поможешь.

– Что тебе нужно?

– Твой отец все еще может победить на выборах. Люди отозвались на интервью Хендрикса, и рейтинг одобрения твоего отца сразу подпрыгнул.

Чувствую, как напряглась спина.

– Он сделал это не ради отца, а ради спасения программы. Я устала. Тебе еще что-то нужно?

– Отец хотел бы поговорить с тобой. Мы оба хотели бы. Мы совершили ошибку и желали бы исправить ее и помириться с тобой.

Из тех эмоций, что бушуют во мне, в груди сплетается узел. Хочу ли я идти дальше вместе с родителями? Да, но злость на них обоих еще не улеглась.

– Пойдем со мной в кабинет отца. Дай ему шанс поговорить с тобой.

Я качаю головой:

– Если хочет поговорить, пусть сам меня найдет. На его территории я больше не играю.

Сделав заявление, поднимаюсь по лестнице и направляюсь в свою комнату. В эту игру мы играли уже дважды после той пресс-конференции, которая положила для нас конец всем пресс-конференциям. Оба раза отец пытался руководить мной из-за письменного стола, и оба раза я ушла. Руководить собой я больше никому не позволю. Пусть попытаются поговорить со мной на моих условиях.

У себя в комнате я сбрасываю туфли, отправляю сообщение Дриксу и, услышав легкую и дробную поступь, оборачиваюсь к двери. Звук для моего дома странный, знакомый, но связать его с чем-то определенным я не могу. Моргаю раз, другой, и тут в комнату вкатывается клубок меха.

Пес. Большой, но не огромный, не щенок. Увидев меня, останавливается и смотрит. Весь черный, шерсть в некоторых местах спуталась, и мое сердце сжимается от боли, когда я вижу проступающие под кожей ребра. Пес начинает шумно дышать – признак беспокойства, – и я опускаюсь на колени и протягиваю руку. Он тянется, обнюхивает и медленно идет ко мне. Осторожничает. Я жду, пока приблизится, и чешу его за ушами.

– Ты определенно потерялся.

– Так и есть, – говорит отец, и я вскидываю голову. – Увидел его возле здания законодательного собрания на этой неделе, пес рылся в мусоре. Увидел и сразу подумал о тебе.

– Потому что на глазах у тебя я потеряла дворняжку, которую ты должен был спасти?

– Потому что сотни, если не тысячи, человек прошли на этой неделе мимо него, и никто не попытался ему помочь. В том числе и я. Сегодня в интервью Хендрикс говорил о тебе, и, слушая его, я кое-что понял.

Я сажусь на пол, и пес кладет голову мне на колени. Глажу его и понемногу готовлюсь к тому, что может стать срыванием с души аккуратно наложенных повязок.

– А ты понял, что не должен был ругаться со мной из-за Дрикса?

– Как и то, что он знает тебя лучше, чем я. Дрикс не стал пытаться переделать тебя во что-то, но увидел твою силу в тебе самой, и эта вера спасла его.

Я молчу, потому что действительно не знаю, что сказать.

– Ты была бы единственной, кто остановился бы и помог этому псу, – продолжает отец. – Сколько бы раз я ни кричал и ни ругался на тебя, сколько бы раз ни кричала на тебя мать, ты все равно остановилась бы и спасла его.

Это правда.

– Однажды ты сказала мне, что ценна каждая жизнь. После того, что случилось в тот вечер, после ран и потерь, я чувствую на себе груз. Я не претендую на то, что знаю все ответы, что знаю, как починить сломанное, но знаю, что ты спасла бы этого пса, и теперь мне нужна твоя помощь, потому что я не знаю, что нужно, чтобы спасти эту жизнь.

– Оттого что ты принес домой эту собаку, между нами ничто не изменилось. И даже не начало меняться.

Отец прислоняется плечом к дверному косяку и сует руки в карманы. Вид у него до боли печальный.

– Знаю, но это единственный способ попытаться восстановить наши отношения. Я люблю тебя и хотел для тебя самого лучшего, но теперь я понимаю, что лучшее в моем представлении могло быть не самым лучшим для тебя.

Мне страшно даже подумать о прощении, страшно надеяться, что мою семью можно исправить, но прощение такая штука – его можно растянуть. Я не обязана фальшивить, говорить или делать что-то против совести, предлагать ему обняться или соглашаться с откровенной ложью типа «что прошло, то быльем поросло». Мы не в кино играем. Это реальная жизнь, а в реальной жизни иногда нужно сделать миллион шажочков, пока рана затянется.

Сегодня отец старается, а раз так, то и я тоже постараюсь.

– Ты покормил его?

– Дал то, что оставалось в кухне.

– Ему нужна собачья еда. И ванна. Кое-что есть в прачечной в нижнем ящике.

Отец отталкивается плечом от дверного косяка:

– Сейчас принесу.

Я поднимаюсь и качаю головой:

– Еду принесу я. А ты займись ванной. У себя.

Он поднимает брови, и я смотрю на него, пытаясь понять, примет ли он новые правила и согласится ли подчиниться. Как ни странно, отец уступает и свистом подзывает собаку.

– Идем принимать ванну.

Они идут по коридору в спальню родителей, а я следую за ними. Отец оглядывается через плечо.

– Ты же вроде бы собиралась принести собачьей еды.

– Принесу. Но сначала хочу убедиться, что он тебя не загрызет.

– Думаешь, я это заслужил?

Усмехаюсь и замечаю на его лице тень улыбки.

– Может быть.

– По крайней мере, честно, Элль. По крайней мере, честно.