Второе высшее магическое - Елизавета Васильевна Шумская

— Идём, Велюшка, домой. Полечим тебя, умоем, оденем. Накушалась небось уже жизни вольной, чародейской, вон до чего она тебя довела! Ну ничего, ничего, мы всё исправим, — она перевела взгляд на Чудина. — А вы, Яросвет… эм… Непробудович, приходите в гости. Мы гостям завсегда рады.

Слушала я это, слушала, и поняла вдруг: не больно.

Раньше бы — да. Раньше бы каждое слово их впивалось бы в сердце занозой. Раньше бы я оправдывалась, доказывала, спорила, слёзы лила. А сейчас — стою, слушаю, и тишина внутри, словно книгу читаю, сто раз уже читанную.

И даже не в том дело, что стою я тут с Яросветом, готовым меня от купцов ловких да родителей суровых защитить. Даже будь он не со мной, реши он не возвращаться, а прислать лишь письмецо на прощание, я бы не сломалась. Я бы закончила Школу, работу нашла б, жила бы дальше. Я не та Велька, что умерла в сорок пять одна, в водах холодных, никому не нужная.

Я нашла своё место. И если придётся быть одной — я справлюсь. И батюшке с матушкой отпор дам ради их же блага. Отстранилась я, спину выпрямила и к бою приготовилась.

И тут Яросвет притянул меня обратно, обнимая покрепче, а сам как-то выдвинулся вперёд.

— Вы совершенно правы, — сказал он моим родителям, будто ученикам на уроке отвечал. Поймал мой недоумённый взгляд и улыбнулся озорно. — Велижане Изяславовне действительно пора подумать о замужестве.

Я замерла. Кажись, зазвенело что-то на рынке — никак тишина повисшая.

Это к чему он сказал? Какое замужество? Он что, меня сватает? Или шутит так?

И тут он — прямо посреди грязной торговой улицы, под осенним низким небом, при полном параде, в алом опашне с золотыми разговорами, — опустился на одно колено.

Толпа ахнула. Я и вовсе как дышать — забыла.

— Велижана Изяславовна, — сказал Яросвет, глядя на меня снизу вверх, и я снова провалилась в глаза его, что омуты глубокий. — Говорить красиво да юных дев обвораживать я не обучен. И вовсе не думал, что со мною таким может страсть большая случиться.

Он помолчал, а слова его тонули во мне, как когда-то я в озере, и коленки оттого подгибались.

— Но я умею быть верным. И умею ждать. И уж коли указала мне судьба, с кем путь разделить, не позволю нашим колеям разойтись.

У меня аж в глазах защипало. Нос предательски шмыгнул.

— Выходи за меня, — сказал он. — Хочешь — сейчас, хочешь — когда свой собственный маковый опашень получишь. Я дождусь. Я всё равно уже выбрал тебя.

Он смотрел на меня, не отрываясь.

— Насовсем.

Тишина так и звенела набатом. Лишь где-то всхлипнули голосом женским. Уж не я ли?

Наверное, была я самая нелепая невеста в истории Тишмы — простуженная, красноносая, в чужом зипуне и с этим дурацким алым платком. Но главное-то не в том, как я со стороны гляжусь, а в том, как я в очах его горящих отражаюсь…

— Да, — выдохнула я наконец. Голос сорвался. — Да, конечно, да…

Он поднялся, взял мои руки в свои. Пальцы у него похолодели — волновался, значит, тоже. А вот губы так горячими и остались, а может, это я от поцелуя раскалилась докрасна.

Толпа взорвалась одобрительным гулом. Кто-то захлопал, кто-то засвистел. Тут-то я вспомнила, что стоим мы посреди рынка, и вся Тишма на наши милования смотрит.

Батюшка крякнул, переглянулся с матушкой и выдавил:

— Ну… ежели с серьёзными намерениями, то мы, конечно, не против… Но нам бы познакомиться… поговорить… Приданое обсудить!

Матушка вдруг всхлипнула, шлепнула мужа по плечу и бросилась ко мне, обнимать.

— Счастье-то какое! Ах Велюшка! Деточка моя родная!

Она обнимала меня и обнимала, рыдая и уже не скрывая это.

— Как мы переживали, как переживали…

Я уж хотела сказать, что на замужестве свет клином не сошёлся, но глянув в серьезные глаза Яросвета, вдруг поняла, что матушка говорит не о замужестве вовсе, а о том, что после побега моего они будто без дочери остались. И все их упрёки — они тоже от этого. Боль в гнев проще излить. Да и трудно им новый облик мира принять. Уверены они в своей правоте, оттого и не нашли в себе сил на примирение пойти, хоть и любят меня всем сердцем.

Обняла я матушку, по спине гладя, поверх её плеча взгляд батюшкин растерянный поймала. Улыбнулась ему и даже испугалась, когда и в его глазах слезы блеснули.

— Мама, мы с Яросветом придём к вам завтра, — шепнула я, чуть отстраняясь.

Матушка мгновенно глаза вытерла, взглянула сияюще.

— Я пирог твой любимый яблочный спеку! — затараторила она, переводя взгляд с меня на Яросвета и обратно. — Вы только приходите!

— Приходите обязательно, — хрипло поддакнул и батюшка.

— Завтра и придём, — кивнул Яросвет. — А вы гордитесь своею дочерью. Она не только умница, красавица и чародейка умелая, она меня спасла и всю страну нашу.

Тут я и сама чуть не расплакалась, на моего Яросвета глядючи. Какой же он замечательный! Кто бы другой такие слова для меня бы нашёл?

— Мы гордимся, гордимся, — зачастила матушка, понятия не имея, о чём речь.

Я же вспомнила ту ночь: канаву, холод, распухшее, разбитое лицо — не лицо, а кровавое месиво. И свои руки, рисующие углём на обрывке бумаги. «Будь красивым, — думала я тогда. — Будь сильным. Будь живым».

Бабочки вылетели из рисунка — золотые, тёплые, спасительные. И он стал таким. Я спасла его, и это спасло нас всех.

Он наклонился и снова поцеловал меня. Прямо при всех, при толпе, при родителях, при Быстрове и торговках. И мне было всё равно, что люди подумают да куда заведёт меня эта новая, яркая, словно краска свежесмешанная, судьба. Я могла пройти по ней одна. Но, на счастье моё, в том нужды не было.

Мы ещё раз заверили родителей, что завтра явимся в гости. Яросвет подсадил меня на вороного коня, вскочил сам, обнял потеплевшей ладонью, и мы поехали в Школу. Я прижималась к нему и и думала о том, что впереди у меня — свадьба, учёба, грамота, служба, целая жизнь. И это только начало.

Сдёрнув платок, я вдохнула в него душечару. Тут же налетел ветер и разнёс по осенней Тишме красные лепестки тканых роз. И сияли они, как те самые бабочки, которые когда-то спасли нас обоих.

Теперь они летели дальше — в наше общее сбывшееся завтра.