Буря магии и пепла - Майрена Руис

– Почему? – спросил он сердито.

– Потому что он может расценить это как хороший знак.

Мактавиш хотел было возразить, но в последний момент сжал губы и нахмурился. На самом деле он тоже опасался, что Лютер смотрит на вещи не так, как мы. И это он, Мактавиш, который так хорошо его знал. Я крепко сжала кулон, и его взгляд упал на него.

– Катастрофа, – пробормотал он. – Так много секретов… Почему у всех так много секретов?

– Потому что правда опасна. Я тебе говорила.

Мактавиш оторвал взгляд от кулона и посмотрел мне в глаза:

– Твой отец. Твой отец тоже ее знал.

Мой взор затуманился, как это часто случалось в последние дни.

– И они заставили его замолчать, – продолжал он, глаза его заблестели.

Мактавиш наклонился ко мне и вытер мои слезы большим пальцем, не обращая внимания на собственные, что катились по его щекам.

– Что нам делать?

– Ничего, – ответила я, наблюдая, как темная магия, которую он использовал, истощает последние крупицы его сил. – Прямо сейчас мы бессильны.

Я встала, чтобы подбросить дров в камин, и помогла Мактавишу пересесть поближе к огню. Фыркнув еще раз, Сара удалилась в свою спальню и вернулась с миской холодной воды.

– Я позабочусь о нем, – сказала она, опускаясь на колени рядом.

– Ты уверена? – спросила я.

– Да. Тебе нужно отдохнуть.

Мактавиш протянул мне руку, и я на мгновение сжала ее в своих ладонях.

– Доброй ночи.

* * *

Неделю спустя моя мама приехала за мной в Роуэн. Мы планировали отправиться в Нирвану, чтобы провести несколько дней с бабушкой и дедушкой вдали от дома, где отсутствие отца становилось невыносимым.

Бабушка и дедушка предлагали нам одно развлечение за другим. Мы готовили традиционные сладости Олмоса, играли в карты и обежали все магазины в Нирване. Мама настояла на том, чтобы сшить мне новую синюю юбку, а дедушка показал, как сплести ремешок, чтобы потом ее подпоясать.

Кроме того, мы катались на лошадях, которых так любила мама. Однажды днем мы вдвоем отправились к искусственному озеру, в котором часто купались летом; теперь его покрывали снег и иней. Воспользовавшись остановкой, я решила причесать свою лошадь.

– Я хочу, чтобы ты отвезла ее в Роуэн, – сказала мама.

– Зачем? Сейчас зима, и я не буду выезжать на конные прогулки.

– Я хочу, чтобы она находилась там с тобой – на случай, если что-нибудь произойдет. Чтобы ты не зависела ни от поезда, ни от конюшен.

– Ничего не произойдет, мама.

– На всякий случай.

Я решила больше не спорить и ограничилась кивком.

– И если что-нибудь произойдет, – продолжила она через мгновение, – я хочу, чтобы ты поехала в Нирвану, к бабушке и дедушке.

– Вот уж нет, – возразила я. – Если что-нибудь произойдет, я поеду к тебе в Олмос.

– Я не останусь в Олмосе.

Я прекратила расчесывать лошадь и повернулась к ней:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Завтра я уезжаю.

– И куда?

– Я не могу тебе этого сказать.

Я хотела возразить, но она опередила меня:

– Я знаю, что произошло с твоим отцом. Он рассказал мне все, когда вернулся из дворца.

Мое сердце подпрыгнуло. Мать подошла и положила руку на шею моей лошади, избегая смотреть мне в глаза.

– Я понимаю, почему ты ничего не хотела мне говорить, но именно я должна защищать тебя, а не наоборот.

– И что ты собираешься делать? – спросила я с недоверием.

– Расследовать. Выяснить, кто в этом замешан. Искать доказательства. Я все еще Тибо, и у меня есть друзья по обе стороны реки.

– Папа был мэром, и посмотри, что случилось, – сказала я, и глаза снова наполнились слезами.

Мама наконец повернулась ко мне:

– Айлин, со мной ничего не случится.

– Ты не знаешь этого. Ты не можешь так поступить, не сейчас, – снова запротестовала я.

– Чего я не могу, так это притворяться, будто ничего не произошло. Я не могу допустить, чтобы твой отец погиб напрасно.

Ее слова окончательно что-то сломали во мне, и я разрыдалась. Вздохнув, мама крепко обняла меня:

– Все хорошо, Айлин. Вот увидишь, все разрешится.

– Нет, не все, – ответила я сквозь всхлипывания. – Теперь уже нет.

Стоило мне подумать, что худшее позади и боль постепенно стихает, меня снова душили слезы, как в день Зимнего солнцестояния.

* * *

В последний день пребывания в Нирване моя бабушка, улучив момент, когда мы остались одни в гостиной, достала из кармана конверт и тайком вручила мне. На нем значилось мое имя.

– Что это, бабушка?

– Письмо для тебя, но я не хочу, чтобы его видела твоя мама.

Я недоуменно нахмурилась:

– Почему? И от кого?

– От твоей тети Андреа.

Я несколько раз открыла и закрыла рот, не зная, что сказать.

– Это твоя тетя, нет ничего предосудительного в том, что она тебе пишет, но… Ты же знаешь свою маму, при ней нельзя ничего говорить. Ответь ей, если хочешь, и отдай мне, чтобы я отправила твое письмо вместе с нашим. Если повезет и скоро все уладится, тебе не придется восстанавливать семейную фамилию.

И прежде, чем я успела отреагировать, она вышла из гостиной. Я давно не говорила с ними о смене фамилии. Неужели они действительно надеялись, что моя тетя вернется в Оветту?

Внезапно почувствовав озноб, я снова села у камина. Дрожащими руками я вскрыла конверт.

Положив письмо в карман, я тут же отправилась искать маму. Она оказалась в своей комнате и собирала чемодан. Мама молча прочитала письмо и отреагировала спокойнее, чем я ожидала:

– Ответь ей.

Я посмотрел на нее с недоумением:

– Зачем?

Мама вздохнула и села на кровать.

– Я не думаю… что произошедшее с твоим отцом – дело рук Микке. Полагаю, это был кто-то, кто действовал самостоятельно, не дожидаясь приказа.

Я нахмурилась и села рядом с ней.

– Ты думаешь, Андреа не допустила бы этого, если бы знала?

На мгновение мама закрыла глаза, как будто вопрос причинил ей физическую боль.

– Не знаю, Айлин. Но она не написала бы тебе это письмо, если бы все было так. Моя сестра способна на многое, но она не лицемерка.

– Но все равно это их вина. Почему ты хочешь, чтобы я ей написала?

– Потому что так надо.

Ей не нужно было ничего объяснять. После Фестиваля урожая она говорила мне, как сильно волнуется, а я подумала, что она преувеличивает. Я не стала возражать ей теперь, после всего, что случилось.

* * *

На следующий день мне удалось не заплакать, когда мы прощались с бабушкой и дедушкой и даже когда мы с мамой расстались на перекрестке по пути в Луан. Она направилась на запад, а я продолжила ехать на юг, в сторону Роуэна.

Когда стемнело, я остановилась в трактире, чтобы перекусить и погреться у камина, а заодно решить, продолжать ли путь до утра или переночевать здесь.

Оставив лошадь в конюшне и стянув перчатки, я вошла в теплое помещение, которое представляло собой огромную, наполовину пустую комнату. Снимая пальто, я заметила, что на меня враждебно смотрит группа из пяти северян. На мне, как всегда, была южная одежда в северных тонах и серебряная брошь в форме дерева на свитере.

Я заказала глинтвейн и села у камина, чувствуя себя неловко. Северяне не переставали меня разглядывать, обсуждая мой наряд и нападения Дайанды так громко, что их слышал каждый. Я старалась как можно быстрее допить вино, но не успела – ко мне подошла разгоряченная алкоголем женщина. Она была высокой, со светло-соломенными волосами и говорила с сильным акцентом.

– Ты во что вырядилась? – спросила она меня.

Я проигнорировала ее слова, крепко сжимая в руке свой стакан.

– Ты что, не наша?

Я нахмурилась, посмотрев на нее краем глаза, но ничего не сказала. Незнакомка потянулась к моей броши, но я остановила ее ударом по руке.

– Что ты делаешь? – возмущенно выпалила я.

Трактирщик вышел из-за стойки и подошел к моему столику.

– Оставь девушку в покое, – сказал он незнакомке.

Воспользовавшись моментом, я расплатилась за вино и покинула помещение. Лучше уж провести ночь в дороге, чем терпеть этих людей еще хоть