Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

— Не заметили?

— Нет.

В ранце находим три банки с консервами, фляжку с ромом. В мешке бинты, пачки с ватой, какие-то тонкие пузыречки в коробочках. Бросаем это и спешим дальше.

Случается, клянчим у солдат хлеб, сигареты. Иногда дадут, иногда нет. Однажды заметили неподалеку от дороги походную кухню. Солдаты с котелками тянутся к ней один за одним. По эту сторону дороги ряд изб. Даже стекла в окнах целы, а жителей нет.

Прошли по дворам — ни души. Только несколько кошек метнулись от нас на чердак. Куда делись люди? Увезли их? В лес убежали? Рассаживаемся на завалинке избы как раз против кухни. Если б и не голодны были, все равно не упустили б такой момент. Вдруг выгорит удача?

Повар в белом колпаке — раз, фартук тоже белый и чистый — два. Наливая в котелки, что-то говорит солдатам и улыбается — три. И солдаты не толкаются в очереди, не ругаются и не спешат — четыре.

— Остатки будут, — уверенно говорит Витька, снимая с ремня котелок.

— Да, должны быть, — говорю я и снимаю свой. — Смотрите, гуси.

Высоко-высоко плывут они клином. Птицы давно уж пролетели на юг. А эти запоздали. От машин стреляют в гусей. Скоро вечер. Где они опустятся переночевать? Может, и ночью лететь будут. Последний солдат отходит от кухни. Повар заглядывает в котел, кричит что-то солдатам. Ванька остается сидеть, мы переходим дорогу цепочкой. Несмотря на все невзгоды, Ванька очень вырос. Стал длинным, издали похож на взрослого. И потому он никогда не просит. Стащить что-нибудь — пожалуйста, ловчей его никто из нас не стащит, а просить он не хочет.

Шагах в двадцати от кухни останавливаемся, готовые дать стрекача в любую секунду.

— Па-ан, дай покушать! — жалобно поет Витька, протягивая руку с котелком.

— Па-ан, дай покушать! — поем мы все разом.

Сегодня повезло. Повар сводит брови, делая вид, будто не видит нас, закуривает. Вытирает тряпкой крышку котла.

— Па-ан, дай покушать! — жалобно звучит в воздухе.

— Ком, ком! — резко кричит он и машет пальцем. Указывает на канистры, лежащие возле колеса.

— Вода, вода нести сюда. Вон там брать. Кто быстро работать, тот будет кушать.

Приносим из колодца воды. Вскоре сидим за столом в пустой избе. Перед каждым по полному котелку вареной фасоли, вкусно пахнущей мясом. Запах его выгоняет из печки кошку. Она грязная, худая. С припечки жадно сверкают желтые глаза ее. Я даю ей фасоли, она быстро съедает ее по-собачьи, не жуя. После этого спрыгивает на пол, трется возле наших ног, мурлыкает. Даем ей еще. Животы у нас раздулись, мы вспотели. Чешемся. У меня посоловели глаза, и вставать не хочется. А на улице уже вечереет.

— Ночуем?

— Конечно!

Приносим соломы, дров, растопляем печь. Закрываем дверь на засов. Покуда окончательно не стемнело, сидим не раздеваясь. Вдруг придут и прогонят? Но никто не идет. Забираемся на печку. Покуривая, рассуждаем, куда могли деться деревенские люди, где сейчас Козырь. Жив ли он?

— Конечно, жив, — говорит Витька, — может, он уже давно дома.

Мы мало верим в это, но хочется, чтоб так было. Мы чешемся. Кошка трется о мои ноги, мурлыкает.

…Завернули холода. По утрам земля покрыта изморозью, лужи затянуты льдом. Воздух чист, небо поднялось выше. И даже в полдень солнце ничуть не греет. Мы с Витькой начали кашлять. Витька, когда кашляет, идти не может. Прижмет руки к животу, дуется, хрипит. Лицо его еще больше синеет, а глаза закатываются. Надо где-то перезимовать, иначе помрем. Но где?..

14

Деревня Рябинка в лесу километрах в десяти от большой дороги. Привозит нас сюда бородатый старик Саввич. Старик добрый. Несмотря на то что идет война и кругом немцы, он веселый и пьяный. Семьи у него нет. Живет в школе. У него есть лошадь, и он разъезжает в санях, возит женщинам сено, дрова, его кормят за это и поят. Нам очень повезло, что встретили старика на дороге. Мы шли долго вдоль нее. А по дороге ползли машины с солдатами, тянулись немецкие подводы. Мы шли, смотрели на лошадей, на машины. Возле огромной сосны, наклонившейся прочь от дороги, едва приметили колесные колеи, ведущие в лес. Между ними росла трава. Мы постояли, глядя на лес, и присели на камнях.

— Может, свернем? — сказал Ванька, не обращаясь ни к кому, равнодушно и как бы от нечего делать.

Промчались с треском мотоциклы. За ними две легковые машины. Мы молча сидели и не заметили, как сзади подъехала телега. Лошадка маленькая и пузатая. На грядке сидит старик в рваном малахае, в таком же полушубке. И дымит цигаркой. У сосны лошадка остановилась и вздохнула.

— Но, но! — наставляет ее старик. — Дорогу забыла! Вертай!

Лошадка свернула к лесу.

— Дед, ты куда едешь? — спросил Ванька.

Старик придержал лошадь.

— В Рябинку, а вам чево?

— Подвези нас!

— Садитесь! — крикнул он весело.

Мы быстренько забрались в телегу. Старик рассказал, что возил сено в какие-то Садовичи. Там живет его сестра. У нее выпил самогонки. Хорошей хлебной самогонки. Садовичи, сказал он, как и Рябинку, бог миловал — до сих пор ни один солдат не побывал в деревне. Все мимо едут.

— И в Рябинке их нет?

— Нету! Нету их, ребятки!

— А полицейские?

— И этих нету! — крикнул дед. — В Садовичах староста посажен, а у нас и старосты нету. В Минском есть и полицаи и староста, а у нас никого. Наезжают. А вы к кому собрались? — наконец поинтересовался он.

Ванька рассказал о нашей беде. И старик умолк. Когда въехали в деревню, он сказал:

— Попытайте у Рябинихи. Есть тут такая, ребятки. Она одна живет, дочку недавно схоронила. Вон перед колодцем ее изба, из трубы дым идет. Не пустит — приходите ко мне в школу, места хватит всем.

Дверь в избе Рябинихи была не закрыта. Входим. Темно. Перед горящей печью стоит старушка в черном платке. Оперлась руками на рогач, смотрит в огонь. Лицо у нее худое, все в морщинах.

— Здравствуйте! — громко говорим.

Она не шелохнулась. Вдруг ставит рогач к стене, быстро пробегает в сени. Возвращается оттуда с дровами, бросает их шумно на пол и снова смотрит в огонь.

— Бабушка, мы к вам, — сказал Ванька.

— Сенцы-то заперли? — спрашивает она.

— Закрыли.

Опять молчание.

— Работай,