Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

Мы не голодные. Если сейчас захотелось бы есть, я могу взять хлеба и пожевать. Скоро наступит веснами мы тронемся в путь. Доберемся до Петровска, и я объявлюсь неожиданно дома. Нет, неожиданно нельзя. Мама испугается. Мама и Дина, конечно, живы. Они живы, и ничего с ними не случилось. С голоду они умереть не могут: мама сходит в деревню Голубково к Илье Афанасьевичу, он даст хлеба, картошек.

Я думаю об отце. Я уверен, что он жив. И почему-то мне кажется, он вместе с партизанами вернулся из Брянских лесов в наши. Может, на самом деле они вернулись? И Козырь, наверно, дома. Он бойкий, здоровый. Раньше нас добрался.

Витька застонал во сне. Садится. Не понять, открыты, нет ли его глаза. Встает, идет к двери, шарит руками по стене. Постояв и чихнув несколько раз, возвращается на место.

— Ты не спишь, Витька?

Он вздрагивает.

— Карта? — шепчет он.

— Тебе снилось что? — говорю я.

— Не пойму. Вроде снилось что-то. Дай бумажки.

Он закуривает, и мы беседуем.

— А то бы найти самолет на поляне в лесу, — говорю я, — и кто-нибудь из нас умел бы водить его. Завели б, и прямо в Петровск.

— Зенитками могут сбить, — замечает Витька.

— Мы бы ночью летали.

— А где сядем дома?

— За лесом. Знаешь, где поповские луга. Там место ровное и лес вокруг. Никто не заметит. Заглушим мотор и тихо-тихо спланируем…

Заканчиваем разговор реальным предположением: отряд партизан заблудится в лесу, люди проголодаются, зайдут в деревню, тут уж мы не отстанем от них.

Но, сколько я помню, в жизни все происходит не так, как мечтаешь. Совсем иначе.

В этот день мы не ждали партизан. Ярко светит солнце. Снег блестит на поляне за дорогой. Ветра нет совершенно. И хотя потрескивают от мороза стволы деревьев, стены изб, людям на улице не холодно. В сторону Минского проехали на санях два полицейских с собакой. Мы притащили на санках сухую березу. Распиливаем ее на чурбаки.

Толстый Федька забрался по навозной куче на сарай, приставил к глазам кулаки, будто в бинокль осматривает местность.

— Смотрите, смотрите! — вдруг кричит он и показывает рукой за поляну, где широкая просека врезается в лес. Через нее перебегают фигурки людей. Одна, две, три… Насчитываю тридцать человек. Они мелькают за деревьями. Разом исчезают…

Подставляю к избе лестницу, забираюсь до верхней ступеньки. Всматриваюсь. Никого не видно.

— Хлопец! Хлопец!

Вздрагиваю. Лестница ползет в сторону.

Человек в белом полушубке, в шапке, в валенках. На груди автомат. Прыгаю в сугроб.

— Немцы есть в деревне?

Лицо у него худое, обросшее, глаза провалились. Крови на нем не видно, но он еле стоит на ногах. Держится рукой за стенку.

— Есть немцы?

— Нету!

— А полицейские? Староста?

— Никого нету, они в другой деревне, далеко отсюда!

Это партизан. Он достает из кармана платок, машет им. От леса бегут люди. Некоторые падают, их поднимают, и они бегут снова.

— Помоги мне зайти в избу…

— Вы ранены, дядя?

Он не отвечает. В избе садится на солому, указывает на валенки. Стягиваю их. Они мокрые, от воды разбухли и тяжелые. Портянки и носки мокрые.

— Посуши.

Он расстегивает ремень, ничего не просит больше. Откидывается на солому и засыпает. Входят еще четверо в полушубках. Через минуту и они спят. Мы выгребаем из печки угли, засовываем туда валенки, портянки.

Деревня замерла. Даже собаки не лают.

— А часовых поставили? — первым очнулся Ванька.

Пробегаем по деревне — часового нет! Полицаи могут нагрянуть каждую минуту!

Вызываем Федьку, Кольку. По очереди дежурим на обоих концах деревни.

Партизаны проспали остаток дня, вечер и ночь. Под утро вскочили, ничего не поели, не сказали ни слова, торопливо обулись и ушли через огороды в лес.

А спустя три дня случилось несчастье. Ночью я просыпаюсь, прохожу к помойному ведру, стою над ним. В избе как-то необычно светло.

Поблескивают желтыми искрами морозные узоры на окне. С улицы донесся какой-то гул, кто-то закричал. Открываю дверь в сени и отпрыгиваю: в лицо бьет гарью и дымом.

— Пожар! Пожар! Ребя, пожар! — кричу я, бросаясь к одежде. — Бабушка, пожар!

Хозяйка завыла. Выбегаем во двор. Крыша избы и сарай горят. Соседние избы в огне. Весь порядок изб горит.

— Ратуйте! — кричит женский голос.

Бросаемся в избу. Хозяйка вцепилась руками в сундук, хочет вытащить его. Помогаем, но он будто прирос. Ванька сбивает топором замок. Бросает мне узел.

— Неси! За дорогу в снег несите!

Хозяйка ползает на коленях, стонет. Над головой гудит огонь.

— А-а-а! — кричит хозяйка.

Ванька тащит ее из избы. За дорогой толкает в сугроб.

— Коровушку спасите! — кричит она.

Из сарая доносится рев. Открываю дверь, и корова чуть не сбивает меня. Вся в огне, огромными прыжками уносится в огород. Над головой мелькают какие-то большие птицы. Одна падает рядом — это курица. Сундук уже пуст. Ванька выбрасывает в окно всякую утварь. Росиня тащит хозяйкину постель. Крыша обвалилась. Ванька выпрыгивает из окна.

— Всё тут?

— Всё.

И у соседей крыша рухнула. Трещит, разваливается изба. Женщина пробегает мимо, останавливается. Кто-то, весь в огне, катается в снегу.

Крики, рев скотины, гул огня. Летают куры. Жутко.

15

К утру огонь стих. Кучи угля, обгорелые бревна. Печи с трубами. Из строений уцелела одна школа и баньки возле ручья за огородами. Корову хозяйкину нашли в овраге. Она лежала на боку, выпячив глаза, тяжело дышала. Старик Саввич прирезал ее.

Люди поселились в погребах. У кого они плохие, перебрались в школу. У нас погреб просторный, сухой, стены бревенчатые. И с вытяжной трубой. В баньке хозяйка хранила не выделанные до конца овечьи шкуры. Она застелила ими пол. От шкур воняет кислятиной.

— Зато блох не будет, — говорит хозяйка.

Почему случился пожар? Самолеты не летали, стрельбы не было. Старухи твердят одно: бог покарал за грехи. У них всё бог. Случится плохое — бог наказал, хорошее — бог дал. Старики уверены, что подожгли полицаи. Те давно грозили: если в деревне приютят незнакомых людей, плохо будет! Но как они могли узнать про партизан? Никто из деревни не уходил никуда! И поджигателей было