Ожидание лета - Владимир Дмитриевич Ляленков

— Еще лучше, коли так, — смеется он.

Лишь когда уселись за стол и едим горячую картошку с квашеной капустой, хозяйка внимательно осматривает наши лица и спрашивает:

— Чьи вы?

— Мы погорельцы из Минского, — неожиданно говорю я.

— Минского? — Она даже вздрагивает.

— Да. Староста прислал помогать вам. Будем жить у вас и все делать в хозяйстве.

Она смотрит в угол, крестится. Уходит в другую комнату, становится на колени, шепчет молитвы. В избе тепло, на печку залезать нет нужды. Мы не дожидаемся, когда она перестанет молиться, и разваливаемся на соломе.

И утром она больше ни о чем не спросила нас. Когда пилили дрова, соседские ребята Федька и Колька подтвердили мое предположение. Да, Рябиниха чокнутая. Чокнулась она из-за своей дочери Любки. Любка гуляла с каким-то Яшкой из Минского, тот обещал жениться на ней. А когда у нее начал расти живот, Яшка бросил ее. Любка напилась бензину и померла. После похорон Рябиниха рехнулась.

Хозяйка наша добрая и сердитая одновременно. Вдруг остановится в дверях, взмахнет худыми руками и кричит:

— Ну, откедова вы взялись на мою шею. Что я вам, родня какая! Скоро самой с голоду околевать! А тут вы еще!

Стоит и кричит, а мы не обращаем на нее внимания. Играем в ножичек, в карты, найденные в ящике стола. Если в это время кто-то ведет рассказ, умолкнет. Выстукиваем ногтями на зубах какую-нибудь мелодию, покуда старуха не угомонится. Мы не считаем себя нахлебниками. Возим из лесу дрова, пилим, колем их. Чистим в хлеву. Носим воду и для скотины и для себя. Возим сено с дальних полян, куда деревенские боятся ходить. Приезжали полицаи, предупредили: кто в лес далеко пойдет, того убьют. А мы пробираемся с соседским Федькой даже к Тихому полю, оно километрах в пяти от деревни. Там картошку не убрали. Снегу навалило много до сильных морозов, и картошка не успела померзнуть. Несмотря на все эти дела, свободного времени у нас уйма. Работой заняты часов до трех дня. Потом отдыхаем. Большей частью играем в карты. Пообедаем и садимся на соломе в кружок.

К хозяйке приходят соседки. По их словам, дочка хозяйки умерла не от бензина. Яшкина мать из Минского напустила на нее порчу. Помогла ей в этом какая-то колдунья Суслиха. Любка умерла, и порча перешла к хозяйке. Ей надо пить какой-то настой из трав. Нас женщины уважают, говорят, что бог нас послал Рябинихе, чтобы сохранить хозяйство.

— А Саввич не простой, ох не простой, бабоньки! — говорит наша соседка Софья. — Все он мотается, все он ездит. Больно горазд людям зубы заговаривать. А надысь старик Прохор видел его в лесу с чужим человеком. Говорит, человек тот весь в шерсти, в шапке бараньей был. Требовал чего-то от Саввича, за грудки его тряс.

— Кто же это был?

— Да бог знает. Можа, леший какой.

— В Минском, говорят, опять страсть сколько солдат! И все едут, едут, говорят, до Сибири они уж добрались.

— Господи! К Николаевым приходила странница Аннушка. Говорила, вся напасть эта из-за городских людей вышла. Разгульничали там, церкви поразломали, бог и выпустил антихриста.

— В Минском церковь порушили, и там теперь солдатский постой. Девок всех перепортили!

— Господи, помилуй нас, господи, отведи от нас…

И тут уж они все начинают креститься, шептать молитвы.

Странное отношение у них к городским людям. Даже наши новые друзья Федька и Колька считают городских богачами. В городе, говорят они, жулик сидит на жулике. Стоит деревенскому попасть в город, его непременно обкрадут, обманут. Колька чем-то похож на петровского Дмитрия. Такой же худенький, подвижный и всегда серьезный. Когда я смотрю на Кольку, вспоминаю облаву в Петровске. Дмитрий тоже был с нами, но он такой шустрый, что я и не заметил, как он выскользнул из рук немцев… И Лягва выскочил из облавы, успел перемахнуть через забор. Живы ли они? Конечно, живы…

Федька толстый, курносый. Щеки у него красные. Он любит рассказывать сказки. При этом называет нас ребятками, братцами. Голосок у него тонкий, певучий.

— И вот, братцы мои, пошла эта Суслиха в лес. Пошла она, ребятки, ровно в полночь, когда вся нечисть лесная спать улеглась. И видит, возле Ольхового болота огонек на пеньке мерцает…

Я знаю, что никаких ведьм нет на свете. Все это выдумки. Но Федькин голосок не говорит, а поет, поет. В лаптях, в онучах, в маленьком полушубке, он похож на какого-то старичка из сказки, и я могу слушать его сколько угодно.

Мы играем. Ванькино лицо изменилось. Маленькие глазки превратились в щелки. Весь он напрягся, сердито косится на нас. Он толковый, умный. Если б не он, мы бы давно пропали. Но в карты он скверно играет. Почти всегда остается дураком. А он командир и потому переживает. Я стараюсь подыгрывать ему, Витька тоже, а Росиня, всегда тихий Росиня, насмехается над Ванькой.

Я сбросил карты. Витька закусил губу, хитро поглядывает на меня, значит, у него тоже порядок. У Росини в руках три карты. У Ваньки чуть ли не вся колода. Губы его плотно сжаты.

— Валет! — взмахивает рукой Росиня.

— Мы его королем, — говорит Ванька.

— А мы короля дадим.

— А мы тузом покроем.

— Валет козырный! — взвизгивает Росиня, падает на спину, задирает ноги. Закатывается ехидным хохотом, хотя, как мне кажется, ему вовсе не смешно.

— Сдавай, сдавай! — кричит он. — Дураки всегда сдают!

Ванька ругается, дрожащими пальцами собирает карты. Если б не дали клятву, что драться между собой не будем, Ванька давно бы отколотил его.

— Зачем ты дразнишь его? — говорю я Росине.

Он усмехается, ничего не отвечает. Странно. Когда подстерегает нас опасность, мы все заодно, никто никого не подначивает. Теперь в тепле живем, сытно, смерть не грозит на каждом шагу, и мы ведем себя по-разному.

Спать ложимся рано. Спим спокойно. Разговариваем во сне, кричим. Витька даже ходит ночью по избе, а утром не сознается в этом.

— Ты опять ходил сегодня, — скажу ему.

— Не ври. Зачем вы врете? — смотрит он на меня с испугом.

— Честное ленинское и коммунистическое всех вождей!

Он моргает растерянно, пожимает плечами. Может, он на самом деле не помнит.

Я часто просыпаюсь от одного и того же сна. Приснится, будто руки, ноги мои начинают на глазах расти, расти. Я делаюсь огромным, в избе не