Портрет леди - Генри Джеймс

за то, что не приехала во Флоренцию сразу же, и ее тетя прислала вполне характерный для нее ответ. В извинениях Изабеллы, писала миссис Тачетт, было столько же пользы, сколько в мыльных пузырях, поэтому сама она никогда не занимается подобной чепухой. Человек либо совершает поступок, либо не совершает его, а то, что он «бы» сделал, принадлежит тому не относящемуся к делу кругу понятий, что, скажем, мысль о происхождении мира или будущем человечества. Письмо тети было довольно откровенным, но (редкий случай для миссис Тачетт) не настолько, как это могло бы показаться. Она легко простила племянницу за то, что та не остановилась во Флоренции, поскольку это доказывало отсутствие всяческих отношений девушки с мистером Озмондом. Конечно, она сразу поинтересовалась, не собрался ли джентльмен немедленно в Рим, и успокоилась, узнав, что он не намеревался никуда уезжать. Изабелла, однако, не провела в Риме и двух недель, как предложила мадам Мерль совершить небольшой вояж на Восток. Та попеняла подруге на «неутомимость», но тут же добавила, что сама давно хотела посетить Афины и Константинополь. Наши дамы тут же отправились в путь и провели три месяца в Греции, Турции и Египте. Изабелла нашла в этих странах для себя много интересного; но мадам Мерль заметила, что даже в наиболее прославленных местах, как бы предназначенных для того, чтобы навевать безмятежные размышления, Изабеллой вопреки всему владело беспокойство. Она путешествовала быстро, страстно, самозабвенно и напоминала истомившегося от жажды человека, пьющего воду чашку за чашкой. В данной ситуации мадам Мерль была совершенной дуэньей. Приняв приглашение Изабеллы, она придавала дополнительное достоинство нашей растерявшей свой кортеж героине. Она играла свою роль с привычным ей тактом, стараясь оставаться незаметной, как и пристало спутнице, чьи расходы щедро оплачивались. Ситуация, однако, вовсе не была для нее тягостной, и те, кто встречал на своем пути эту изящную пару, вряд ли могли сказать, кто был патронессой, а кто опекаемой. Нельзя сказать, что мадам Мерль выиграла в глазах Изабеллы от более близкого знакомства – она и до этого казалась девушке верхом обходительности и совершенства. После трехмесячного общения девушка решила, что узнала ее лучше – характер мадам Мерль в достаточной мере обнаружился, и к тому же она выполнила обещание рассказать историю своей жизни. Это порадовало Изабеллу, поскольку она уже слышала эту историю в изложении других и хотела составить полное мнение о ней. История была столь печальной (особенно в той части, которая касалась мистера Мерля, голодранца-авантюриста, который много лет назад сумел вкрасться к ней в доверие, воспользовавшись ее юностью и неопытностью, во что тот, кто знал мадам Мерль сегодня, мог поверить с большим трудом), изобиловала такими пугающими и горестными событиями, что Изабелла просто недоумевала, как бедная леди, столь много перенесшая, смогла сохранить свою жизнерадостность и интерес к жизни. Присмотревшись, в этой жизнерадостности Изабелла разглядела «двойное дно», некую искусственность. Мадам Мерль по-прежнему очень нравилась Изабелле, но занавес открылся не до конца, с одного угла он не поднялся – и мадам Мерль осталась незнакомкой. Однажды она сказала, что приехала издалека, что принадлежала старому миру, и Изабеллу никогда не покидало впечатление, будто ее подруга действительно родилась в далеких землях и выросла под другими звездами. Ей казалось, что мадам Мерль придерживалась иной морали. Конечно, мораль всех цивилизованных людей во многом схожа, но Изабелла не могла избавиться от чувства, что моральные принципы мадам Мерль основаны на чем-то непонятном. С высокомерием юности девушка считала, что мораль, отличавшаяся от ее собственной, должна была быть «на более низкой ступени», и частично находила подтверждение этому в случайных всплесках жестокости или отклонениях от истины, неожиданных для женщины, которая в степень искусства возвела свою изысканную доброжелательность и чья натура была слишком горда, чтобы блуждать по запутанным путям обмана. Представления мадам Мерль о мотивах человеческих поступков отличались от представлений Изабеллы, и были в перечне их такие, о каких наша юная героиня и не слыхивала. Не обо всем же она слышала на свете, это очевидно, так как на свете существуют вещи, о которых лучше и не слышать вовсе. Раз или два Изабеллу охватывало нечто вроде страха, но читателя развеселит причина этого. Мы знаем мадам Мерль как все понимающую, внимательную, всегда готовую помочь, весьма приятную женщину, что же должно было произойти, чтобы ее юная подруга мысленно возопила: «Боже, прости ей. Она меня совершенно не понимает!» Как это ни абсурдно, это открытие потрясло девушку, вселило в нее тревогу, к которой примешивалось нечто вроде дурного предчувствия. Тревога, разумеется, улеглась, стоило мадам Мерль в очередной раз блеснуть своим умом, но она ознаменовала собой высшую точку в близости двух дам. Когда-то мадам Мерль сама сказала, что, по ее мнению, когда дружба перестает крепнуть, она немедленно начинает слабеть – нет равновесия между «любовью» и «нелюбовью» к определенному человеку. Иными словами, устойчивой привязанности не бывает – она всегда сдвигается в ту или иную сторону. Не вдаваясь в оценку этой доктрины, могу сказать, что если воображение Изабеллы, которое работало без устали, обдумывая все, что касалось ее подруги, начало, наконец уставать, то сама она продолжала общаться с мадам Мерль с не меньшим удовольствием, чем прежде. Если их взаимопонимание несколько ослабело, то оно «опустилось» до очень удобного уровня. Впрочем, в эти дни у Изабеллы было чем занять свое воображение – едва ли не больше, чем всегда. Я говорю не о тех чувствах, которые возникали в ней, когда она ездила из Каира осматривать пирамиды или стояла среди разрушенных колонн Акрополя, устремляя свой взор туда, где был Саламинский пролив, хотя эти чувства и были глубоки.

В конце марта, на обратном пути из Египта и Греции, Изабелла снова остановилась в Риме. Несколько дней спустя после ее возвращения приехал из Флоренции Джилберт Озмонд и задержался в городе около трех недель. Поскольку Изабелла поселилась в доме своей подруги мадам Мерль, этот факт делал практически неизбежным их встречи. Когда апрель подходил к концу, Изабелла написала миссис Тачетт, что с удовольствием примет ее давнее приглашение и приедет погостить в палаццо Кресчентини. Мадам Мерль на этот раз осталась в Риме. Изабелла застала свою тетушку в одиночестве. Кузен все еще находился на Корфу, но его ждали во Флоренции со дня на день, и Изабелла, не видевшая его уже больше года, готовилась встретить его как можно более радушно.

Глава 32

Однако не о нем думала сейчас девушка, стоя у окна, где