Мы начинаем в конце - Крис Уитакер

О близости городишки свидетельствовал скромный, без гербов и виньеток, дорожный указатель.

Оул-Крик. Совиный ручей.

Оказалось, у Долли в Рексбурге подруга. Они с Дачесс ехали всю ночь, а уж из Рексбурга Дачесс продолжила путь одна, автобусом. Долли спросила — может, составить ей компанию? Дачесс ответила отказом, но не забыла про спасибо.

Автобус был большой, серебристый с красным и синим. На нужной остановке Дачесс сгребла сумку, прошла между кресел и шагнула со ступенек. Вот она и в Вайоминге.

Водитель окликнул ее, пожелал доброго пути, закрыл дверь. Дачесс подняла голову. Из окон на нее смотрели — одни пристально, другие с улыбкой. Напоследок обдало запахом бензина, пахну́ло душным теплом работающего двигателя.

С того дня Дачесс притихла, взяла привычку смотреть по большей части себе под ноги.

Так она и шла — с опущенной головой; миновала отель «Кэпитол» и ряд магазинов — над каждым входом маркиза, вывески вроде «Керамика Лейси», «Антикварная лавка Олдона», «Цветочный магазин Прессли». Пафосные безделушки для тех, кому деньги некуда девать.

Позади осталась библиотека Карнеги. Солнце разбухло к вечеру, зависло над горным хребтом Бигхорн; между ним и Оул-Крик застыли валы холмистой равнины. После автобусной духоты Дачесс дышала глубоко, ходьбой пыталась размять ноющую спину. На автозаправочной станции, в идеально чистой уборной, она умылась и причесалась, спрятав волосы под шляпу.

У Дачесс была карта; пункт назначения очерчен кружочком, поглядеть — вроде недалеко. Пройдя менее мили, Дачесс увидела лужайку с опрятными домиками по периметру.

Поворот на другую улицу — и вот она на месте.

«Начальная школа муниципалитета Оул-Крик» — гласила надпись.

Приземистое здание, игровая площадка на территории слепит свежей белоснежной разметкой, кашпо фонтанируют цветами. Напротив школы — лужайка с древним дубом, напомнившим Дачесс кейп-хейвенское дерево желаний. Дачесс прошла к дубу, постояла под развесистыми ветвями, затем села на кучку опавших листьев. Взяла один листок, стала рассматривать его на просвет, упиваясь чистейшим оранжевым цветом.

В сумке у нее была бутылочка воды; Дачесс отпила немного — надо оставить на потом. Был еще шоколадный батончик, но она слишком нервничала — кусок не полез бы ей в горло.

Подъехала и остановилась первая машина, за ней — вторая. По большей части родители шли за своими детьми пешком.

Питера она увидела как-то вдруг, неожиданно. Джет рвался вперед, натягивал поводок. Питер улыбался всем без разбору.

Вот скатилась с крыльца первая стайка малышей; Дачесс прижала к сердцу обе ладони. Без нужды поправила шляпу, зачем-то перешнуровала кроссовку. Платье на ней было самое лучшее — желтое. Робинов любимый цвет.

Увидев брата, Дачесс едва не задохнулась.

Робин вытянулся, волосы у него теперь гораздо короче. Улыбка — чудесная и без подтекста. Не одно сердце разобьет, когда вырастет, — в этом можно не сомневаться.

Робина вела Люси, и видно было, как крепко вцепился он ей в ладонь. Вот они двое почти прошли аллею, вот Робин увидел Питера. Бросился к нему, оставив Люси. Питер сгреб его, подхватил, прижал к себе — Робин блаженно зажмурился. Объятия были взаимными, долгими.

Наконец Питер опустил Робина на землю и вручил ему поводок. Настала очередь Джета. Пес запрыгал вокруг мальчика, принялся лизать ему лицо. Робин залился смехом. Дачесс наблюдала, не в силах пошевелиться и последовать за счастливым семейством в парк, где Питер сперва качал ее брата на качелях, затем подсадил на лесенку и бросился к «языку» детской горки, чтобы поймать его на спуске.

Дачесс все смотрела. Каждая улыбка Робина была как бы ее улыбкой; его смех, казалось, звенел на все окрестности. До парка наконец-то добралась Люси с пухлой от детских тетрадок сумкой. Робин метнулся к ней, словно после долгой разлуки.

Всё семейство направилось домой. Дачесс шла следом, держалась на приличном расстоянии, — впрочем, могла бы и меньше осторожничать: они, занятые друг другом, ее так и так не заметили бы. Она предприняла несколько попыток окликнуть их, но каждый раз вымучивала на выдохе только имя брата, практически не слышное даже ей самой.

Дом оказался что надо — зеленый сайдинг, белые ставни, ухоженный дворик. Именно такой дом виделся Дачесс в мечтах.

На калитке — собственный почтовый ящик с надписью: «Лейтоны». Солнце село, дивное небо Вайоминга с надеждой раскрыло Дачесс свои объятия. Она пошла по улице, заглядывая за соседские заборы, отмечая: да, с соседями порядок, у них дети, а у тех велики, бейсбольные биты, мячи.

Когда совсем стемнело, Дачесс вернулась к дому Лейтонов, перелезла через изгородь. Во дворе — игровой комплекс с качелями, принадлежности для барбекю, домик для насекомых.

Она долго стояла не шевелясь — пока бессчетные звезды не возвестили о том, что ночь полностью созрела.

Дачесс поднялась на крыльцо и приникла к оконному стеклу. В доме горел свет, и ей предстала идиллическая картина: Люси помогает Робину с домашним заданием, Питер только что приготовил ужин, накрыл на стол, зовет жену и сына. Вот они расселись, телевизор включен, но звук на минимуме. Джет у Робинова стула, глядит в рот маленькому хозяину.

Робин съел всё без остатка.

Дачесс досмотрела сцену до той минуты, когда Питер чмокнул Робина в темечко, а Люси взяла его за ручку и, прихватив книжку, повела по лестнице наверх — укладываться.

Будет ли Робин помнить об испытаниях, что выпали им с Дачесс? Велик шанс, что нет, не будет; что его память не сохранит ни единого эпизода. Робин еще малыш; пластично не только его будущее, но и прошлое. Ему принадлежит весь мир. Он — принц, и всегда был принцем; Дачесс наконец-то поняла, что это означает.

Нет, Дачесс не из тех, которые ревут по всякому поводу. Но сейчас можно, нужно было открыть шлюз — и она его открыла.

Дачесс оплакивала все, что утратила; рыдала по всему, что обрел Робин.

А когда слезы иссякли, она приложила к стеклу ладонь и шепнула брату: «Прощай».