Кто твой враг - Мордекай Рихлер

— А Норман чудо что за кадр оторвал, — сказал Боб.

— Вы не любите Нормана, — сказал Грейвсу Карп, — потому что в нем есть стержень.

Грейвс знал, что Карп был в концентрационном лагере, и не стал затевать с ним спор — пропустил его слова мимо ушей.

— И все же, Боб, Прайс, он не без странностей. Видно, из-за войны и госпиталей у него не все в порядке с головой. Я что хочу сказать, раз у него приступы амнезии и…

— Да прекратились у него эти приступы, — сказал Карп.

— Интересно, кто она, — обратился к Карпу Боб, скалясь, как сытая панда. — А идише мейделе?[41]

— Я не говорю на идише, — с вызовом сказал Карп. Ожег их взглядом, воинственно оперся на трость. — Вы что, думаете, раз я… А! — повернулся к ним задом и пошел прочь.

— Вон тот, — сказала Салли. — Вон там. Такой тучный.

Норман, перегнувшись через Салли, поставил бокал на столик.

— Это Карп, — сказал он. — Если вы снимете у него комнату, мы станем соседями. Я завтра переселяюсь к нему.

— Вот как, это же замечательно! — Салли откинулась назад, расправила ноги. — Почему жена Чарли так плохо к нему относится?

Нормана ее замечание раздосадовало.

— Господи, — сказала Салли. — На пароходе она дала мне прочитать его пьесу. Писатель он никудышный, правда?

На этот раз Норман, потянувшись за бокалом, не снял руку с ее колен. И в сердцах ответил, что судить Чарли не ему. Чарли ни от чего не отвиливал. Не умывал руки. Не боялся выглядеть дураком в глазах всего мира, а в такие времена, сказал Норман, это дорогого стоит.

— Ну нет. Во всяком случае, не вам это говорить. Посмотрите на них. — Она взмахом руки показала на скопище унылых, изъеденных алчностью лиц.

— Они используют Испанию вместо гормональной смазки, чтобы взбодриться.

— А ваш отец?

— Вам же все ясно, зачем спрашиваете? Мой отец стал социалистом не потому, что все вокруг слишком безобразно. Он — директор школы. Зарабатывает девяносто два доллара пятьдесят в неделю. Господи, да если б ему довелось встретиться с этими людьми, он бы мигом перестал ими восхищаться. И тут же прекратил бы то и дело отрывать от семьи по десять долларов, чтобы посылать их в «фонды борьбы с тем-сем» и строчить редакторам газет гневные письма, которые никогда не печатают.

— Не будь этих притвор, мне пришлось бы положить зубы на полку. — Норман засмеялся. — За тем, что говорит мой братишка, я тоже не поспеваю.

Тем временем в холле к Карпу подошел Винкельман.

— Уходите, что так скоро? — спросил он.

— Мистер Сонни Винкельман, — сказал Карп, — ваши гости — это верх непристойности.

Норман и Салли тоже вышли в холл за пальто. Белла Винкельман вышла за ними следом. Это была смуглая, изящно сложенная брюнетка.

— Салли, туда, — сказала Белла. — Вторая дверь налево.

Карп отвел Нормана в сторону.

— Салли тебе подойдет, — сказал Карп.

Лицо его сморщилось, глаза зажмурились. Эта его улыбочка неизменно пугала Нормана: он опасался, что однажды Карп распустит морщины, а глаза не раскроются, и не без тревоги следил за ним, но глаза наконец раскрылись и смотрели как всегда с подвохом.

— Я поселю тебя рядом с ней, — сказал Карп.

Норман оцепенел. Грустно смотрел, как Карп идет по холлу — в раскачке его спины было что-то женское, он семенил быстрыми, дробными, злыми, как укусы, шажками.

— Жуткий тип, — сказала Белла.

— Не надо, — сказал Норман. — Не говори так.

Они удивленно посмотрели друг на друга. Белла улыбнулась. Винкельман оставил их и возвратился к гостям.

— Сонни на тринадцать лет старше меня, — сказала Белла, — мы женаты двадцать лет с гаком и вполне счастливы.

— Спасибо. — Норман смутился. — Но правда же, я только сегодня познакомился с ней.

— Приводи ее к нам, когда захочешь, в любое время.

— Спасибо, Белла, но…

— А я присмотрю, чтобы Боб Ландис держался на расстоянии.

— Правда же, Белла, я только что с ней познакомился.

В холл вышли Чарли и Джои. Они тоже собрались уходить.

— Эй, — окликнул Нормана Чарли, — мы тебя сегодня еще увидим? — И подмигнул.

VI

Салли жила в гостинице неподалеку от Пикадилли-Сёркус, в номере на пятом этаже. Норман смотрел, как она, склонившись над чемоданом, ищет бутылку виски.

— Я купила виски на пароходе, — сказала Салли. — Там цены без налога.

Норман налил себе виски, устроился в кресле около окна. Салли свернулась клубочком на кровати.

— Мистер Карп сказал, что, если бы не вы, он и по сей день работал бы санитаром в госпитале. Он вам так благодарен.

Норману не хотелось разговаривать. Хотелось смотреть на нее — и больше ничего.

— До войны Карп врачевал в одном польском городишке. Он… он выжил в лагере — такое вот невезенье.

— Почему невезенье?

— Карп дорого заплатил за это. — Норман растерянно повертел в руках стакан. — Но не будем об этом.

— Почему вы улыбаетесь?

— А я улыбаюсь?

— С тех пор как мы ушли от мистера Винкельмана, вы не перестаете улыбаться.

Норман отставил стакан в сторону, двинулся к ней.

— Нет, — сказала она, — прошу вас, не надо. В гостиничных номерах есть что-то гадкое.

Он вернулся в кресло.

— С тех пор как мы пришли сюда, вы пожираете меня глазами, — сказала Салли.

Она встала подлить ему виски, Норман обвил рукой ее талию. Обвил как бы в рассеянности — так, чтобы она могла, словно невзначай, отстраниться. Она строго посмотрела на него.

— Ваши друзья злые насмешники, — сказала она, — и я не хочу дать им повод грязно говорить о нас.

— Причем тут мои друзья, — голос у Нормана сел, — они не имеют к нам никакого отношения.

— Неужели вы не понимаете, что ради этого не стоило уезжать из дома. То есть ради того, чтобы с кем-то переспать. Я же в Европе. И я хочу здесь жить так, как не могла бы жить дома.

Норман заметил, что ее светлые волосы не отливают таким ненатуральным блеском, как у стервозных киноблондинок. В ее густых здоровых волосах белокурые пряди перемежались русыми. Спокойное, тонкое лицо, однако, еще не вполне сформировалось. В нем пока не было четкости линий, так красившей Джои.

Салли — взгляд Нормана ее смущал — переменила положение.

— Вы были летчиком? — спросила она.