Кто твой враг - Мордекай Рихлер

Чарли светила работа. Он произвел хорошее впечатление. На него, того и гляди, посыплются приглашения на вечера к Винкельману, Ландису, Джереми и Грейвсу. То-то Джои обрадуется. А Чарли, когда разбогатеет, не станет сквалыжничать, не то что кое-кто из его знакомых.

Деньги, думал Чарли. Чарли нужны были деньги, много денег. Деньги, чтобы содержать родичей Джои, Уоллесов, деньги, чтобы оплачивать учебу Сельмы в театральной школе. Сельма, сестра Джои, была бойка, но с чудинкой. На нем еще висел долг за Сельмину операцию по укорачиванию носа. А что, если Уоллесам в их законопаченные насморком головы взбредет, что им и следующую зиму необходимо провести в Аризоне? (Боже упаси, подумал он.)

— Пусть из Торонто я, — пел Чарли, — но Лондон люблю больше себя. — И он запел во весь голос: — В Лондоне к нам привалит успех. Нос всем утрем, обскачем всех.

— Заработай хотя бы столько, чтобы хватало на жизнь, — сказала, входя в комнату, Джои, — больше мне ничего не надо. Помнишь, что ты говорил, когда впервые приехал в Нью-Йорк?

— Нью-Йорк — дело другое.

— Может, и так, тем не менее… Что это у тебя?

— Письмо, а ну-ка угадай от кого?

— На твоем месте, — сказала Джои, — я не стала бы его читать.

— Я искал карандаш. Уж наверное, я подождал бы, пока Норман уедет, прежде чем копаться в его бумагах.

Джои унесла письмо в кухню, подожгла, пепел бросила в раковину.

— Ты это зачем? — спросил Чарли.

— Чарли, помнишь, как Норман месяцами что ни вечер ходил к нам, а потом надолго исчез? Ты знаешь почему, знаешь же?

Чарли не ответил.

— Знаешь?

— Знаю, Джои, знаю. То есть я знаю, что ты могла бы…

— Ты бы посмотрел, какие безумные письма он мне писал. Но я написала ему, что не могу быть с ним. Никак не могу. Вот какое письмо я сожгла.

— Я люблю тебя, — сказал Чарли. — И полностью тебе доверяю. — Он сгреб ее в охапку, оторвал от пола. — Знаешь, кем я вот-вот стану? Не меньшей фигурой, чем ирландский Шон О’Кейси[47].

Джои рассмеялась. Расцеловала его.

Дверь открылась.

— Здравствуйте, — весело приветствовал их Норман. — Не легли еще?

Джои высвободилась из рук Чарли.

— Ой-ей-ей, — сказал Чарли, — вернулся сатир с Черч-стрит. Наконец-то оторвался от своей soubrette[48].

Норман усмехнулся.

— Мы думали, ты не вернешься до утра… — сказала Джои. — Погоди, я налью тебе.

— Спасибо, — сказал Норман.

— Не стесняйся. — Чарли налил ему виски. — Чувствуй себя как дома.

— Как вы думаете, вам здесь понравится? — спросил Норман.

— Не то слово, — сказала Джои.

— Я еще не рассказал, что мне предложил Винкельман, наш Старикан из Могикан. Мы в Лондоне без году неделя, а у меня контракт, можно сказать, в кармане. Недурно, а?

— Милый, прошу тебя. Он же еще не приобрел опцион.

— Назначил или не назначил он мне встречу завтра с утра пораньше?

— Чистая правда. Сценарий Сонни очень понравился. Он мне сам так сказал.

— Увижу чек, тогда и поверю. Не раньше.

— Спасибо, мадам Дефарж[49]. А ты, старик, — обратился он к Норману, — чего ради ты пошел к ней в гостиницу? Вполне мог бы привести ее сюда. Мы не какие-нибудь филистеры.

Норман лежал на диване в своем тесном кабинете, вспоминал Салли, ее запах — запах свежести. Ее непокорные волосы, ее светлую улыбку — и подумал, что свалял дурака. Он приударил — притом без особого успеха — за девушкой какого-то студиоза. Пора с этим кончать. Для Ники, вот для кого это было бы в самый раз, а я для таких дел уже стар.

Напрасно я рассказал ей о Хорнстейне, подумал он и заснул.

VIII

Тем не менее наутро, в половине десятого, Норман, конфузясь, как студент, ждал Салли в вестибюле гостиницы. Они позавтракали вместе.

Салли оказалась маленькой, в ней было от силы сто шестьдесят сантиметров, полноватой, с большими не по росту ногами. Достоинствами ее — а Салли считала, что их у нее немного, — были белокуро-русые волосы и изящные лодыжки. Норману же в ней больше всего нравились голубые глаза, смотревшие одновременно и ласково, и насмешливо, и то, что в ней начисто отсутствовала жесткость. Они были друг с другом крайне предупредительны. Салли робела перед Норманом. Лицо его, продолговатое и узкое, было замкнутым, держался он сурово. У нее было такое чувство, что он изучает ее — возможно, как женщину, которую хочет покорить, и это будоражило.

После завтрака они через Сохо дошли до Чаринг-кросс-роуд, оттуда до Стрэнда. Плотно пообедали в «Симпсонз»[50]. Потом, так как Салли внезапно устала от незнакомой обстановки: улиц, по которым мчались маленькие черные автомобильчики, черных бесполых мужчин, почерневших старых домов, поспешили вернуться на Лестер-сквер, сходили на американский фильм. В кино Салли представилось, что она в Монреале, Норман посреди фильма заснул, и это, как ни странно, еще больше расположило Салли к нему.

Оттуда они отправились в бар «Артса»[51], там выпили, и Салли отошла, развеселилась. Они рассказывали друг другу старые, проверенные временем анекдоты, но для обоих они имели прелесть новизны. Смеясь, Салли — а смеялась она непринужденно и охотно — роняла голову на плечо Нормана. Им было хорошо вместе, и они не замечали, что ведут себя шумно и привлекают внимание. К тому времени, когда в баре стало людно, они уже сблизились настолько, что стоило одному кивнуть, увидев дурацкую физиономию, или другому толкануть локтем, перехватив обрывок фанфаронской фразы, и оба разражались смехом. За ужином Норман сжал ее колено, и Салли подалась к нему и поцеловала.

Потом они отправились в Восточный Стрэтфорд, на новую постановку прогрессивной театральной труппы[52]там присоединились к Винкельманам и Лоусонам. У Нормана постепенно выветривался хмель. Рядом с ним сидела курчавая еврейка с большим красным ртом. Ее приятель, тощий паренек с бугристой кожей, без устали грыз ногти. Пьесу, политическую комедию, уснащали плоские шутки в адрес Идена, Ли Сын Мана, Даллеса[53]и прочих политиков, зрители, однако, так и покатывались со смеху. Взбудораженные, тупые лица. Поборники. Чудной вест-индец, с мелькающим во рту розовым языком. Горбун в вельветовой кепке с агрессивной, как сжатый кулак, улыбкой. Девчонки в мятых платьях, держащиеся за руки с парнями, которым также жизнь не в жизнь без бороды, как мужчинам постарше и поблагополучнее без письменного стола. Доблестные неудачники. Пожилая тетка из Бетнал-Грин — продукт газетных шапок, вареной капусты и воспоминаний без смысла и толка. Они смеялись, они аплодировали, но смеялись так уныло, так дико, что, когда спектакль окончился, Норман испытал облегчение.