Кто твой враг - Мордекай Рихлер

В этом вопросе, кто бы его ни задавал, Норману чудилось удивление, крайне ему неприятное. Он носит очки — вот, наверное, чем оно вызвано. Да нет, подумал он, не одни очки тому причиной. Считают, что мне скорее подошла бы какая-нибудь тыловая работенка. Скажем, переводчика.

— Я был летчиком-истребителем. И тогда еще не носил очков.

Тут Салли заметила какую-то странность в нижнем веке его левого глаза. Это — аутотрансплантат, объяснил Норман. Чтобы восстановить веко, с его левой руки взяли слой кожи не толще папиросной бумаги. Ему повезло: лицо не слишком поранило. Повезло, потому что, сказал он, когда его самолет упал, ожоги уже перестали лечить таннином. А потом — голос у него прерывался — рассказал ей о Хорнстейне.

— Такой экспансивный брюнет, — рассказывал Норман, — со всеми неприятными чертами, присущими, по мнению антисемитов, евреям. Где бы он ни был — в женском обществе, в баре, пусть даже просто в нашей столовке, — он всегда держался одинаково: корчил из себя этакого аса из голливудских фильмов. И если канадский журналист искал материал для статьи, кто, как не Хорнстейн, кидался ему наперехват.

Пилотом Хорнстейн был неплохим, отрицать не приходится. Три «мессершмитта» он сбил точно и два предположительно. Но ловчила был тот еще. На что только ни шел, чтобы заполучить разрешение на самую долгую отлучку, лучших девчонок. Что бы тебе ни понадобилось — выпивка, увольнение на уик-энд, номер телефона, деньги, — хочешь не хочешь, а приходилось обращаться к Хорнстейну, ну, а раз так, его терпеть не могли. Я чурался его, как чумы. Но Хорнстейн лез в душу без мыла — на все был готов, лишь бы войти в дружбу. Однажды вечером он зачитал нам в столовке брошюрку, изданную Бнай брит[42], — в ней доказывалось, что, исходя из численности населения, в канадской армии евреев в процентном отношении больше, чем неевреев. Нам, по правде говоря, было плевать, кого в армии больше, кого меньше, тем не менее мы один за другим встали, вышли из-за стола, и он остался со своей брошюркой в одиночестве.

— Я таких встречала, — сказала Салли.

— На следующий день — в то время немцы, как известно, все силы бросили на то, чтобы выбить нас из наших передовых баз, — мы на высоте шести километров столкнулись с соединением из примерно двадцати «мессершмиттов». Все преимущества: высота, солнце — все до единого — были на их стороне. Мало того, ниже нас летела дюжина ночных истребителей. Хорнстейн шел рядом со мной. Перед тем как вступить в бой, он подмигнул мне и растопырил два пальца: мол, победа будет за нами. Меня чуть не стошнило. — Норман налил себе еще. — Бой был короткий, жестокий, яростный. Хорнстейна подбили. На высоте в шестьсот метров он изготовился выброситься из горящего самолета с парашютом. Но он летел над густо населенным районом. И он вернулся в самолет — я это видел сам — и рухнул в Темзу.

А на такой шаг способен лишь отчаянный смельчак, безумец или еврей, который опасается сплоховать. В ту минуту я ненавидел Хорнстейна так, как никого и никогда.

Я бы выбросился, вот какая штука. Как пить дать.

— Это вы зря, — сказала Салли, — откуда вам знать, как бы вы поступили?

— Да потому что я не раз рисовал себе, как попадаю в такой переплет.

— Откуда в вас такая уверенность?

— Я рассудил, что моя жизнь, в общем и целом, дороже жизни тех, кого убил бы при падении мой «спитфайр». Что ни говори, я же опытный летчик-истребитель. Так что сверх всего Хорнстейна я ненавидел еще и потому, что он храбрее меня.

Норман замолчал — можно было подумать, что он дал Салли таблетку и не хочет продолжать, пока она не подействует.

— После того как Хорнстейн разбился, у меня помутилось в голове. Боеприпасы у меня еще оставались, и на аэродром вместе со всеми я не вернулся. Поднялся повыше и тут увидел, что четыре «мессершмитта» направляются восвояси. Я погнался за ними, готов был гнать их до самой Франции, но на полпути по моему крылу забарабанили пули. Два «мессершмитта» летели еще выше меня. Я взмыл, попытался оторваться, но из двигателя повалил черный дым. Огонь проник в кабину — так я разбился.

Рассказывая Салли о Хорнстейне — этим он еще ни с кем не делился, — Норман почувствовал, да и Салли, по-видимому, поняла, что теперь они вправе рассчитывать друг на друга. И она перед ним в долгу.

— Я, пожалуй, пойду.

Салли подошла к Норману, поцеловала в губы. Всего лишь дружески. Норман, похоже, был уязвлен. И Салли, несколько озадаченная, спросила:

— Вы позвоните мне завтра утром?

— Конечно.

— Нет, правда. Вы не просто так это говорите?

— Позвоню с утра пораньше. Обещаю.

Салли стояла у окна, прижавшись рукой и щекой к холодному стеклу: смотрела, как Норман садится в такси. А тут еще небо усыпали звезды и — черт их подери — «мерцали» прямо как в душещипательных романах, а внизу на все лады шумела ночь.

Дома, в Монреале, ее отец сейчас наверняка сидит за письменным столом, строгий, прямой, — у одного локтя «Лузиады»[43], у другого учебник. Мать в гостиной, вяжет и слушает Моцарта, внизу погромыхивает трамвай, их сосед мистер О’Миэрс зовет: «Рос, да поторопись ты. Эд Салливан[44]уже начинает…», в парке парни в спортивных куртках кричат «Эй, красуля», и копчености, и Фрэнки Лейн[45]у Мамаши Хеллер, и зубрежка перед экзаменами, и Шелдон говорит ей: «Раз ты во что бы то ни стало решила уехать в Лондон, видно, тебя не удержать…»

Но ей их недоставало. Ей их уже недоставало.

Салли потушила свет и закурила. Сегодня мне не уснуть, подумала она.

VII

— Хочешь сценарий покруче, — пел Чарли, — обратись к Лоусону лучше. У Лоусона товар штучный.

— Не так громко, — крикнула из спальни Джои.

Как же, как же, подумал Чарли. Не так громко. Интересно, как теперь заговорит эта Суперстервоза. Чарли высунул язык.

— В двадцать два ты поимел мильоны баб, — пел он sotto voce[46], — почему же деньги заработать слаб? Почему б тебе не выкроить полдня и сценарий не сварганить для меня?