Список ненависти - Дженнифер Браун

Миссис Теннайл в очередной раз прочистила горло, повернулась к доске и взяла маркер. На ее лице застыло нерешительное выражение, но вела она себя бесстрастно. Наша старая добрая невозмутимая Теннайл. Ее невозможно ни очаровать, ни обескуражить.

– Как я уже говорила… – вернулась она к уроку.

Я сморгнула пляшущие перед глазами белые точки и попыталась сосредоточиться на ее словах. Сделать это было невероятно сложно, так как весь класс продолжал пялиться на меня.

– В следующем разделе учебника…

Услышав за спиной шум, Теннайл опять замолчала и повернулась к нам.

Глянув влево, я увидела двух жарко обсуждающих что-то ребят.

– Класс, – произнесла миссис Теннайл строгим голосом, в котором, правда, проскользнули нотки смятения. – Я прошу вашего внимания.

Ребята перестали болтать, но не успокоились.

– Мне бы хотелось продолжить урок, иначе мы будем отставать, еще даже не приступив к программе.

Шон Макданнон поднял руку.

– Да, Шон? – в голосе миссис Теннайл послышалось раздражение.

Шон покашлял в кулак – так делают некоторые парни, чтобы их обычный голос звучал мощно и мужественно. Он посмотрел на меня и тут же отвел взгляд, не заметив моей вымученной улыбки.

Шон нормальный парень. У него никогда ни с кем не было проблем. Его не любят, но и не ненавидят. Большую часть времени его не замечают. В школе можно со всеми ладить, а можно быть тем, к кому просто никто не цепляется. Насколько я знаю, его никогда не доставали. Шон хорошо учится, ходит в кружки и секции, ничем дурным не занимается и встречается с невзрачной девчонкой. Он живет всего в нескольких домах от меня, поэтому детьми мы вместе играли во дворе. Класса с пятого мы практически не общаемся, но и не враждуем. Приветствуем друг друга, сталкиваясь в коридорах или на автобусной обстановке. Ничего особенного.

– Эм… миссис Теннайл, миссис Тейт сказала, что мы должны говорить о… эм… об этом и…

– Несправедливо, что ушла Джинни, а не кое-кто другой, – заявила Меган.

В то время как Шон намеренно не смотрел на меня, бросив один-единственный взгляд, Меган чуть шею не свернула, чтобы одарить меня испепеляющим взглядом.

– Джинни ничего плохого не делала.

Миссис Теннайл зажала маркер между ладонями.

– Никто не просил Джинни уходить, Меган. И я уверена, миссис Тейт имела в виду, что вы можете прийти к ней в кабинет и поговорить о…

– Нет, – прервал ее голос за моей спиной.

Кажется, это был голос Алекса Голда, но оглянуться и посмотреть я не могла – тело словно оцепенело. Я еще сильнее впилась ногтями в ладони, оставляя на них багровые полумесяцы.

– Нет, приходивший в школу специалист по психологическим травмам сказал, что мы вольны обсуждать произошедшее где и когда угодно, если чувствуем в этом необходимость. Это я так, к слову. Мне подобные обсуждения не нужны. Сколько можно это перетирать?

Меган закатила глаза и перевела убийственный взгляд с меня на парня за моей спиной.

– Рада за тебя. Но это не твое лицо перекраивали.

– Может, это потому, что не я травил Ника Левила?

– Довольно! – вмешалась миссис Теннайл, но класс уже вышел из-под ее контроля. – Может быть, вернемся к обсуждению программы…

– И твое лицо не перекраивали, Меган, – заметила сидящая справа от нее Сьюзен Грейсон. – Вы с Джинни даже не были подругами до расстрела. Ты просто жить не можешь без драмы.

И пошло-поехало. Все как с цепи сорвались. Заголосили наперебой – не понять, кто что говорит.

– … какая-то драма? Моя подруга погибла…

– … это же не Валери стреляла. За нее это сделал Ник. А Ник мертв, так какая разница?

– … миссис Тейт сказала, споры не помогут решить…

– … мне и так каждую ночь снятся кошмары, а тут она запросто является в класс…

– … по-твоему, я рада, что Джинни ранили, так как жить не могу без драмы? Ты это серьезно?..

– … не цеплялись бы к Нику, может, этого и не случилось бы. Разве не в этом суть?..

– … как по мне, так он заслуживал смерти. Я рада, что его больше нет…

– … да что ты знаешь о друзьях, лузер?..

Чудно, но все так воспылали ненавистью друг к другу, что позабыли о ненависти ко мне. Никто не глядел на меня. Миссис Теннайл села за свой стол и молча смотрела в окно, теребя воротник блузки. У нее подрагивал подбородок.

Послушать телевизионные репортажи, так окружающие меня ребятки каждый день сидят в кафетерии и, взявшись за руки, поют «Give Peace a Chance»^[4]. В реальности все иначе. В реальности они готовы глотки друг другу перегрызть. Вокруг меня гнойником, назревшим под участливыми кивками и скомканными салфетками, прорвались застарелое соперничество, застарелые шуточки и застарелая неприязнь.

Оцепенение прошло, и я смогла наконец оглядеться и посмотреть на орущих и бурно жестикулирующих ребят. Пара человек плакали. Кто-то смеялся.

Мне нужно было что-нибудь сказать, но что? Напоминание о том, что не я стреляла, прозвучало бы так, будто я защищаюсь. Мои утешения показались бы более чем странными. Любое мое действие приняли бы в штыки. Я не была готова ко всему этому. С чего я взяла, что готова? У меня не было ответа на свои собственные вопросы. Как мне отвечать на их?

Рука сама собой потянулась к мобильному в кармане. Может, позвонить маме? Попросить ее меня забрать? Умолять ее позволить мне никогда больше сюда не возвращаться? Или позвонить доктору Хилеру? Сказать ему, что он впервые ошибся. Я и восьмидесяти трех минут не выдержу, не говоря уж о восьмидесяти трех днях.

Спустя какое-то время миссис Теннайл смогла всех приструнить. И пока она рассказывала нам об учебном плане, над нами подобно грозовой туче висело напряжение.

Ребята постепенно начали забывать о моем присутствии. Может, не так уж и невозможно сидеть здесь, за этой партой, в этом классе. В этой школе.

«Ты должна научиться видеть то, что есть на самом деле, Валери, – сказал мне как-то доктор Хилер. – Должна верить тому, что видимое тобой и есть действительность».

Я открыла тетрадь и взяла карандаш. Но не стала записывать за миссис Теннайл, а начала делать наброски увиденного. Я рисовала подростков в их подростковых телах, подростковой одежде и подростковой обувке, с развязанными шнурками и драными джинсами. Только если обычно я видела злые лица, оскал или ухмылки, то теперь я видела растерянность и смятение.

Они все растеряны не меньше меня.

Я рисовала их лица в виде больших вопросительных знаков, выраставших из кофт и футболок. У этих вопросов были разинутые в крике рты. Одни плакали, другие сворачивались кольцами, словно змеи.