13 причин почему - Джей Эшер

В память о Ханне мне следовало бы заказать горячий шоколад. В «Моне» его подают с плавающим зефиром. И это единственное место из тех, что я знаю, где так делают. Но когда официантка принимает у меня заказ, я говорю, что буду кофе, потому что он на целый доллар дешевле шоколада. Она дает мне кружку и показывает на стойку самообслуживания. Наливаю полужирные сливки так, чтобы они закрыли дно кружки, а затем добавляю кофе.

Может, стоит посидеть здесь подольше и послушать записи? Мне кажется, нужно закончить с этим как можно быстрее. Лучше всего сегодня же. Интересно, получится ли у меня? Должен ли я дослушать до моей истории и отправить кассеты дальше? Или же стоит узнать, чем все закончится?

— Что слушаешь? — спрашивает девушка-официантка. Она стоит рядом со мной, проверяя, не нужно ли долить в контейнеры сливки — полужирные, обезжиренные и соевые. Тату в виде пары черных линий тянется по ее шее и исчезает за воротничком блузки.

— Так, ерунда, кое-какие записи на кассетах. — Бросаю взгляд на желтые наушники, болтающиеся у меня на шее.

— На кассетах? — Она берет контейнер с соевым молоком и держит его, прижав к животу. — Очень интересно. Это кто-то из известных исполнителей?

Качаю головой и кладу в кофе три кусочка сахара.

— Мы вместе ходили в школу, два года назад. Ты ведь Клэй, да?

Я ставлю кружку и пожимаю ей руку — она теплая и мягкая.

— У нас был один общий урок, — говорит она. — Но мы особо не общались.

Что-то припоминаю, но ничего конкретного. Может, она подстриглась?

— Ты меня не узнаешь, — говорит она. — Это нормально. Я сильно изменилась после школы. — Она закатывает ярко подведенные глаза. — И слава богу.

— Так на что мы вместе ходили? — Беру деревянную палочку и помешиваю кофе.

— Работа по дереву.

Но я все равно не могу ее вспомнить.

— Все, что у меня осталось после занятий, — это какие-то обломки, — говорит она. — Ах, да, еще я сделала такую специальную скамейку, на которой сидят, когда играют на пианино. Пианино у меня до сих пор нет, а вот скамейка сохранилась. А ты помнишь, что делал?

— Набор для приправ, — отвечаю я.

Продолжаю помешивать кофе, пока он не становится светло-коричневым от сливок, а на поверхности начинают плавать коричневые вкрапления кофейной гущи.

— Ты мне всегда казался очень милым, — говорит она. — Все в школе так думали. Немного тихий, но хороший. Тогда все считали, что я очень много болтаю.

Клиент около стойки кашляет — мы одновременно оборачиваемся, но он ни на кого не обращает внимания, даже не оторвался от меню с напитками.

— Что ж, увидимся, когда у меня будет свободное время. — Она смотрит на меня. Мы снова пожимаем друг другу руки, и она возвращается за стойку.

Да, это я. Милый парень Клэй.

Будет ли она думать так же, если услышит эти записи?

Направляюсь в конец зала, к дверям, ведущим на веранду. Мне приходится переступать через вытянутые ноги посетителей, обходить выставленные стулья, пытаясь не разлить кофе. Но капля горячего напитка все-таки проливается на пальцы. И сейчас я смотрю, как она стекает и падает на пол. А затем тру носком ботинка образовавшееся пятно, пока оно не исчезнет.

Это напоминает мне, как сегодня днем я видел листок бумаги, оторвавшийся от двери обувного магазина и упавший к моим ногам.

После самоубийства Ханны, но до того, как появилась коробка с кассетами, я часто оказывался рядом с обувным магазином ее родителей. Благодаря этому магазину они переехали в наш город. Его бывший владелец после тридцати лет работы собирался продать магазин и выйти на пенсию, а ее родители как раз хотели переехать и подыскивали себе бизнес.

Не знаю, почему я приходил в это место, возможно, мне хотелось быть ближе к Ханне, почувствовать какую-то связь с ней, а это было единственное место, которое пришло мне в голову. Здесь я искал ответы на вопросы, которые никогда бы не задал вслух. О ее жизни. О смерти. Обо всем, что с ней происходило. Я и понятия не имел, что кассеты уже начали путешествие и что в них многое объясняется.

Впервые я пришел к обувному магазину в первый день после ее самоубийства. Свет не горел, а на листке, приклеенном к витрине, черным толстым маркером было написано: «Скоро открытие». Очевидно, писалось в спешке: почерк был очень неряшливым, словно у кого-то не было времени. На стеклянной двери представитель службы доставки оставил записку на самоклеящемся листке: «Попробую завтра». Через несколько дней, когда я вернулся к магазину, на двери появились новые записки.

Сегодня, возвращаясь из школы домой, я тоже проходил мимо обувного магазина. Когда я читал даты и записки на листочках, приклеенных к двери, самая старая записка оторвалась и приземлилась на землю, прямо рядом с моим ботинком. Я ее поднял, посмотрел на дату и приклеил под более позднее послание.

Думаю, они должны скоро вернуться. Они уехали, чтобы похоронить Ханну в городе, где жили раньше. В отличие от стариков или больных раком, самоубийц никто не любит и не жалеет, поэтому они просто собрали вещи и уехали.

Открываю дверь на веранду «Моне», стараясь не расплескать кофе. Свет приглушен, все столики, включая тот, за которым любила сидеть Ханна, заняты. Трое парней в бейсболках баскетбольной команды молча сидят, склонившись над тетрадями и учебниками. Я возвращаюсь внутрь и сажусь за маленький столик у окна, через которое видно веранду, но столик Ханны скрыт за колонной, оплетенной плющом. Делаю глубоких вдох.

Ханна все продолжает свое повествование. И каждый раз, когда я слышу, что сейчас речь пойдет не обо мне, я успокаиваюсь, но ненадолго, потому что внутри меня уже поселилось чувство страха от того, что я должен услышать. Знаю, моя очередь рано или поздно наступит. И я только хочу, чтобы это все побыстрее закончилось. Что же я тебе сделал, Ханна?