Первый день - Марк Леви

Уже светало, но Уолтер и не думал засыпать.

Париж

Кейра совсем измучилась, но сон все не шел. Боясь разбудить сестру, она перебралась из спальни в гостиную и улеглась на диван. Сколько раз она проклинала свою жесткую походную кровать? А теперь так по ней скучает! Она снова встала и подошла к окну. Никакого ночного неба, усыпанного звездами, только вереница уличных фонарей, освещающих пустынную улицу. В Париже пять часов утра, а в долине Омо, в пяти тысячах восьмистах километров отсюда, уже давно рассвело, и Кейра попыталась представить себе, чем сейчас занимается Гарри. Вернувшись на диван, она еще немного поворочалась и, запутавшись в собственных мыслях, наконец уснула.

Звонок профессора безжалостно вырвал ее из утренних снов.

— У меня для вас две новости.

— Начните с той, что похуже! — потребовала Кейра, потягиваясь.

— Вы оказались правы: даже с помощью того алмазного инструмента, которым я перед вами хвастал, мне не удалось отделить ни малейшего кусочка от вашего украшения.

— Я вас предупреждала. А хорошая новость?

— Одна лаборатория в Германии может выполнить наш заказ в течение недели.

— Это, наверное, обойдется недешево?

— Не берите в голову, пусть это будет моим вкладом в наше общее дело.

— Об этом не может быть и речи, Айвори, да и с какой стати?

— Господи, ну почему нужно обязательно искать всему причину? Радость открытия — достаточно веский довод? А вам, значит, подавай причину! Ну так слушайте: ваш таинственный камешек не давал мне уснуть до самого утра, а поверьте, для старика, который весь день зевает от скуки, это дорогого стоит, куда больше, чем какая-то мелочь, которую просит лаборатория.

— Тогда пополам — или никак!

— Ладно, пополам. Вы не против, если я сам отошлю им ваше сокровище? Придется вам с ним на время расстаться.

Вопрос профессора застал Кейру врасплох, она привыкла, что кулон всегда висит у нее на шее, и ей стало не по себе, однако профессор пылал таким энтузиазмом, так радовался возможности открыть новую тайну, что она не решилась пойти на попятную.

— Думаю, я смогу его вам вернуть уже в среду. Отошлю его в лабораторию курьерской почтой. А тем временем обложусь старыми книгами и попытаюсь отыскать изображение, хоть сколько-нибудь напоминающее наш объект.

— Вы уверены, что хлопоты, которые вы взвалили на себя, не напрасны? — спросила Кейра.

— О каких хлопотах вы говорите? Мне это доставляет радость. А сейчас я должен вас покинуть, меня ждет работа, и все благодаря вам!

— Спасибо вам, Айвори! — сказала Кейра и положила трубку.

Прошла неделя. Кейра постепенно налаживала отношения с коллегами и друзьями, с которыми давно не общалась. Каждый вечер она ужинала с кем-нибудь в маленьком парижском ресторанчике или в квартире своей сестры. Разговоры крутились вокруг одних и тех же тем, совершенно не интересовавших Кейру, и ей всякий раз делалось скучно. Однажды, после ужина, где все говорили больше обычного, Жанна даже упрекнула Кейру за рассеянность.

— Если эти встречи тебе так осточертели, зачем ты на них ходишь? — сурово отчитывала ее Жанна.

— Да не осточертели они мне вовсе!

— Когда ты окончательно заскучаешь, предупреди, я заранее подготовлюсь к спектаклю. За столом ты была похожа на моржа, под которым провалился лед.

— Жанна, а как ты сама умудряешься выносить подобные разговоры?

— Это называется «общаться».

— Общаться? — рассмеялась Кейра и подозвала такси. — Тот тип, что нахватал общих мест из всех газет и толкал бесконечную речь о кризисе, — он с нами общался? Как и его сосед, который с таким смаком вещал о спортивных достижениях, словно обезьяна, дорвавшаяся до бананов. А может, говоря об общении, ты имеешь в виду ту девчонку-психоаналитика, которая сыпала банальными фразами о супружеской неверности? Или адвоката с его двадцатиминутным выступлением на тему роста преступности в городах, — а как иначе, ведь у него скутер сперли. Три часа неприкрытого цинизма! Теории и контртеории человеческого отчаяния — сколько пафоса!

— Ты не любишь людей, Кейра! — констатировала Жанна, когда такси высадило их у ее дома.

Их спор завершился уже глубокой ночью. Несмотря ни на что, назавтра Кейра отправилась вместе с сестрой на очередную вечеринку. Наверное, потому, что одиночество, сопровождавшее ее в последние годы, причиняло ей страдание, хотя она в этом ни за что бы не призналась.

В один из выходных дней Кейра, пробегая через сад Тюильри и ища спасения от надвигающегося ливня, встретила Макса. Оба мчались по центральной аллее к входу со стороны улицы Кастильоне. Запыхавшись, Макс остановился перед лестницей, у подножия скульптурной группы с тиграми и носорогом; Кейра нашла приют поблизости, около льва и львицы, терзающих кабана[4].

— Макс, это ты?

Статный красавец Макс страдал чудовищной близорукостью и даже в очках с толстенными линзами видел все словно в тумане, однако голос Кейры он узнал бы среди сотни других.

— Как, ты в Париже? — удивленно спросил он, протирая очки.

— Да, как видишь.

— Вот теперь вижу! — воскликнул он, водружая очки на нос. — Ты останешься надолго?

— В саду? Думаю, на полчасика, — ответила она, смутившись.

Макс внимательно посмотрел на нее.

— Я уже несколько дней в Париже, — вздохнув, пробормотала она.

Раскатистое ворчание грома заставило их продолжить путь и поискать убежища под аркадами на улице Риволи. Они едва успели: начался настоящий потоп.

— Ты не собиралась мне позвонить? — спросил Макс.

— Конечно, собиралась.

— И почему же не позвонила? Прости, я вываливаю на тебя кучу глупых вопросов. Если бы ты хотела со мной встретиться, ты бы позвонила.

— Я не могла сообразить, что тебе сказать.

— Тогда ты права. Следовало подождать, пока провидение не приведет нас на эту аллею…

— Я рада тебя видеть, — перебила его Кейра.

— Я тоже рад тебя видеть.

Макс предложить выпить по стаканчику в баре отеля «Мерис».

— Так ты надолго в Париж? Ну вот, опять я засыпаю тебя вопросами.

— Не страшно, — успокоила его Кейра. — Я провела шесть вечеров подряд, слушая разговоры о политике, забастовках, сделках и разные сплетни. Никто никем не интересовался, и я в конце концов почувствовала себя невидимкой. Вот если бы я, не отходя от стола, повесилась на салфетке, может, кто-то и спросил бы, как у меня дела, и даже дождался ответа.