Алоэ - Кэтрин Мэнсфилд

все сжималось внутри — она буквально задрожала. Но больше всего Элис ненавидела мисс Берил за то, что она унижала ее своей манерой говорить так, будто ее нет рядом; и она никогда — никогда — не выходила из себя, даже когда Элис что-нибудь роняла или забывала. Казалось, будто мисс Берил только и ждет от нее промахов. «С вашего позволения, миссис Бернелл, — сказала воображаемая Элис, продолжая мазать маслом хлеб, — я предпочла бы не получать поручений от мисс Берил. Я всего лишь простая служанка — вон, даже на гитаре играть не умею…» Последний выпад так ей понравился, что она совершенно успокоилась и пошла с подносом по коридору в столовую.

— Остается одно, — услышала она, открывая дверь, — полностью обрезать рукава и просто нашить широкие полоски из черного бархата на плечи и руки.

Миссис Бернелл со своими сестрами проводила очень сложную операцию: перед ними на столе разложено было белое атласное платье. Пожилая миссис Фэйрфилд сидела на солнышке у окна с розовым вязаньем на коленях.

— Мои дорогие, — сказала Берил, — а вот наконец и чай, — и она освободила место для подноса. — Но, Доуди, — обратилась она к миссис Траут, — ведь я вряд ли осмелюсь появиться на людях совсем без рукавов?

— Дорогая, — ответила миссис Траут, — могу лишь сказать, что в новом каталоге «Месс Рединг» нет ни одного вечернего платья с малейшим намеком на рукава. У некоторых моделей на плече роза или лоскуток черного бархата, а на других нет даже этого — и они совершенно очаровательно смотрятся! У тебя платье с бархатными черными бретелями: на них прекрасно смотрелись бы красные маки. Может, нам взять парочку цветов с этой шляпы…

На ней была большая кремовая шляпа из итальянской соломки, украшенная венком из маков и маргариток. Недолго думая, она отколола ее и, положив на колени, провела руками по своим темным шелковистым волосам.

— По-моему, два мака смотрелись бы просто замечательно, — сказала Берил, — и стали бы верным завершением образа. Вот только я, разумеется, и слышать не хочу о том, чтобы ты брала их со своей новой шляпы, Доуди. Ни за что на свете!

— Это форменное растерзание, — сказала Линда, макая в солонку сэндвич с водяным крессом и улыбаясь сестре.

— Но я не испытываю никаких сантиментов к этой шляпе — как и к любой другой, по правде говоря, — ответила Доуди, с грустью глядя на броский убор у себя на коленях и глубоко вздыхая.

Собравшиеся за столом три сестры были очень не похожи друг на друга. Миссис Траут, высокая и бледная, с тяжелыми веками, нависшими над серыми глазами, и на редкость узкими запястьями и лодыжками, была настоящей красавицей. Но жизнь ей наскучила. Она была уверена, что скоро с ней случится что-то очень трагическое. Она предчувствовала это уже много лет. Она не могла в точности сказать, что именно должно произойти, но была почему-то «обречена». Частенько, когда она сидела, как сейчас, с мамой, Линдой и Берил, сердце шептало ей: «Ничего-то они не знают», или, как в этот раз: «Когда-нибудь эта шляпа станет такой насмешкой…» — и она точно так же глубоко вздыхала.

Всякий раз перед родами ей казалось, что теперь-то и разразится трагедия. Ребенок родится мертвым, или же она представляла, как няня входит к ее супругу Ричарду и говорит: «Ваш ребенок жив, но… — и тут няня указывала пальцем вверх, прямо как Агнес из „Дэвида Копперфильда“, — вашей жены больше нет». Однако ничего особенного не происходило, не считая того, что рождались мальчики, а ей хотелось девочек — нежных, ласковых, не слишком крепких маленьких девочек с вьющимися волосами и милыми тельцами, одетыми в белый расшитый голубыми нитями муслин.

После замужества она поселилась в «Хижине с араукарией». Каждое утро в восемь часов муж уезжал в город и возвращался лишь после половины седьмого. Минни была замечательной служанкой. Она делала все необходимое по дому, присматривала за мальчишками и даже работала в саду… Так миссис Траут сделалась заложницей вечных мигреней. Дни напролет она лежала на диване в гостиной, опустив жалюзи и положив на лоб льняной носовой платок, смоченный одеколоном. В это время она начинала задаваться вопросом — откуда эта уверенность, будто жизнь готовит ей страшную участь, и представляла, в чем эта участь заключалась… Мало-помалу она стала сочинять в голове целые романы, в которых сама выступала главной героиней, — и все они заканчивались катастрофой. «Дора (в этих романах она всегда думала о себе в третьем лице — так было почему-то трогательнее) чувствовала себя в то утро удивительно счастливой. Она лежала на веранде, глядя на тихий сад, и чувствовала, какой все-таки защищенной и блаженной была ее жизнь. Вдруг открылись ворота. Какой-то рабочий, совершенно ей не знакомый, поднялся по тропинке и, встав перед ней, снял кепку. На его грубом лице читалась жалость.

— У меня для вас плохие новости, мэм…

— Погибли? — воскликнула Дора, ломая руки. — Оба?..»

А с тех пор как Бернеллы поселились в «Таране»… она вдруг проснулась среди ночи. Комнату наполняли странные отблески.

— Ричард! Ричард, проснись! «Тарана» горит!..

Наконец всех вывели. Они стояли на почерневшей траве и смотрели на бушующее пламя. Вдруг раздался крик:

— А где миссис Фэйрфилд? Боже! Где она?

— Мама! — кричала Дора, падая на колени в мокрую траву. — Матушка!

Она увидела, как в окне верхнего этажа мелькнула фигура матери. На миг ей показалось, что та пошатнулась… Раздался отвратительный треск…

Эти сны были настолько яркими, что она переворачивалась на другой бок, зарывалась лицом в подушку и рыдала. Но она никому о них не рассказывала, и меланхолию Доуди объясняли ее жуткими мигренями.

— Берил, подай-ка мне ножницы. Отрежу — и дело с концом.

— Доуди, даже думать не смей, — сказала Берил, протягивая ей на выбор две пары ножниц.

Маки были срезаны.

— Надеюсь, вам понравится в «Таране», — сказала она, откинувшись на спинку стула и попивая чай. — Сейчас, конечно, лучший сезон, хотя я несколько опасаюсь, что зимой будет сыро. Мама, тебе так не кажется? Здесь такой красивый сад — это отчасти само по себе дурной знак. И потом, дом ведь находится в долине? То есть ниже, чем другие дома.

— Думаю, с осени по весну дом будет подтапливать, — сказала Линда. — Придется нам, Доуди, ставить ловушки на жаб — маленькие мышеловки в мисках с водой, а в качестве наживки класть туда вместо сыра веточки кресса. И Стэнли по утрам будет грести к себе в контору на шлюпке. Ему даже понравится. Так и вижу, как он сияет от