Алоэ - Кэтрин Мэнсфилд

Может быть, дело в том, что она никогда не жила по-настоящему своей жизнью. У нее не было возможности себя выразить, жить в полной мере этого слова — а потому она и не нуждалась в своем настоящем «я», которое лишь делало ее несчастной.

Здесь в рукописи содержится следующее примечание:

К чему же я клоню? На самом деле это sosie[11] Берил. Дело в том, что уже достаточно давно она не могла управлять своим вторым «я»: скорее это оно управляет ею… Это какое-то лучезарное существо, не злобное и не коварное, она видела его лишь мельком и однажды слышала его голос — оно вело себя очень серьезно, и ему бы и в голову не пришло делать то, что делала она. Изгнала ли она это существо или оно просто устало и ушло само? Я хочу добраться до всего этого через Берил, точь-в-точь как добралась до Линды через Линду. Внезапно воссоединить ее с самой собой.

В каком-то смысле, конечно, все было чистой правдой, но, с другой стороны, это полнейший вздор и она не верила ни единому слову. Нет, не так. Она испытывала именно эти чувства, но на самом деле испытывала их не так. Письмо Берил в самом деле написало ее второе «я». Так кем же она была — его рабыней или госпожой? Другое «я» утомляло собой Берил настоящую, а порой вызывало у нее отвращение.

— Глупость и легкомыслие, — сказала настоящая Берил, хотя и знала, что отправит письмо и что она всегда писала Нэн Фрай подобную чепуху. В самом деле, это был еще очень щадящий пример — по сравнению с тем, что она писала обычно.

Берил облокотилась на стол и перечитала письмо. Голос писавшей словно доносился со страницы — слабый, как из телефонной трубки, высокий, несдержанный, с нотками раздражения. До чего же она его сегодня ненавидела!

— Ты всегда такая живая, — говорила Нэн Фрай. — Вот почему ты так нравишься мужчинам, — и добавляла довольно мрачно (ведь сама Нэн мужчинам не нравилась: это была плотно сбитая девушка с толстыми бедрами и ярким румянцем): — Не понимаю, как ты так умеешь, — уж, видно, такая у тебя натура.

Что за вздор! Какой бред! Никакая это не ее натура! Боже правый! Да побудь она с Нэн хоть раз самой собой, та от неожиданности выпрыгнула бы в окно.

«Дорогая, а помнишь то мое белое атласное платье?..» Берил с отвращением захлопнула ящик для писем.

Она вскочила и полубессознательно переместилась к зеркалу. В нем отражалась стройная девушка в белом: короткая белая саржевая юбка, белая шелковая блузка и белый кожаный поясок, туго затянутый на тонкой талии. Лицо у нее было в форме сердца — с широкими бровями и заостренным, но не слишком, подбородком… Глаза… глаза, пожалуй, ее козырь — еще и такого странного, редкого цвета: зеленовато-голубые с золотистыми крапинками.

Тонкие черные брови и длинные черные ресницы — такие длинные, что бросают тень на щеки, — так ей кто-то однажды сказал.

Рот довольно большой. Не слишком ли? Нет, не очень. Нижняя губа слегка оттопырена. Берил обычно ее втягивала, и кто-то другой заметил, что это ужасно обаятельно.

Нос удовлетворял ее меньше всего. Не совсем, конечно, уродливый, но и вполовину не такой точеный, как у Линды. Вот у Линды действительно прекрасный носик. А у Берил — широковат, пусть и не сильно: скорее всего, она преувеличивала только потому, что это ее нос, а она была ужасно самокритична. Она зажала нос двумя пальцами и скорчила рожицу.

Красивые длинные волосы. И их так много. Цвета свежей опавшей листвы — рыжевато-каштановые с золотистым отливом. Они словно жили собственной жизнью, были такими теплыми и волнистыми. Когда она заплетала их в одну толстую косу, та висела за спиной, точно длинная змея. Она обожала чувствовать их вес, тянувший ее голову назад; обожала, когда, распущенные, они покрывали ее обнаженные руки.

Девушки в доме у мисс Берч повадились расчесывать Берил волосы: «Берил, дорогая, ну дай мне расчесать тебя!» Но никто не делал это так красиво, как Нэн Фрай. Берил сидела в своей клетушке перед трюмо в белом полотняном капоте, а сзади стояла Нэнни в темно-красном шерстяном пеньюаре, застегнутом до самого подбородка. Две свечи излучали живой мерцающий свет.

Ее волосы струились по спинке стула. Она встряхивала головой, уступая заботливым рукам Нэнни. Лицо Нэнни висело в зеркале как круглая маска, уснувшая над темным пеньюаром. Она плавно расчесывала пряди тягучими ласковыми движениями. Ее рука и щетка сливались с каждым локоном в единое целое. Потом Нэн откладывала щетку и, покручивая пряди пальцами, с какой-то томной страстью говорила:

— Прекрасные как никогда, Берил. С каждым разом все красивее.

Потом она снова принималась расчесывать. Казалось, она убаюкивает себя мерными движениями и нежным тембром голоса. Она напоминала кошку, а гладили будто не Берил, а ее саму.

И почти каждый раз это заканчивалось плохо. Нэнни снова и снова совершала какую-нибудь глупость. Ни с того ни с сего она зарывалась лицом в копну волос Берил и целовала их — или вдруг обнимала ее голову и прижимала к своей упругой груди, всхлипывая:

— Ты так прекрасна! Ты даже не знаешь, насколько ты прекрасна — прекрасна, прекрасна!

В такие минуты Берил испытывала сильное отвращение, очень острый приступ физической неприязни к Нэн Фрай.

— Ну все, хватит. Спасибо. Ты прекрасно их расчесала. Спокойной ночи, Нэн.

Она даже не пыталась сдержать презрение и отторжение… Занятно, что Нэн Фрай, кажется, понимала это и даже ожидала: никогда не возражая, покорно брела прочь, уже в дверях шепча:

— Прости.

А еще занятнее было то, что Берил снова позволяла ей расчесывать себе волосы — и все повторялось: и вновь случалась эта неловкая сцена, неизменно с одним и тем же финалом, и они никогда-никогда не вспоминали об этом днем.

Но как же все-таки красиво Нэн расчесывала ей волосы!

Разве они теперь потускнели? Ничуть!

Здесь в рукописи содержится следующее примечание:

РОБИН ПИШЕТ БЕРИЛ:

Как сплавное бревно

Волны несут по глади,

Проносится мимо одно,

Другое — чего ради?