Гламорама - Брет Истон Эллис

— Мы сваливаем отсюда, — говорю я, бросая на кровать чемодан от Gucci. — Прямо сейчас.

— Откуда «отсюда»? — нетерпеливо спрашивает Хлое, поворачиваясь на стуле.

— Из Парижа, — говорю я. — Мы возвращаемся в Нью-Йорк.

— Виктор, но у меня завтра пока…

— Наплевать, — ору я. — Мы сматываемся отсюда немедленно.

— Виктор, я тоже начинаю волноваться за тебя, — говорит она. — Присядь на минутку, я хочу поговорить с тобой.

— Нам некогда разговаривать, — кричу я. — Мы должны немедленно свалить отсюда.

— Перестань, — говорит она, вдруг сгибаясь пополам. — Сядь и успокойся.

— Хлое…

— Извини, мне нужно ненадолго в ванную, — говорит она. — Ты пока не складывай вещи. Я хочу поговорить с тобой.

— Что с тобой? — спрашиваю я.

— Мне дурно, — бормочет она.

— Ты ничего не ела? — спрашиваю я, внезапно начиная беспокоиться.

— Нет, только шампанского выпила.

Я смотрю на ведерко со льдом и на покоящуюся в нем бутылку «Кристалла» и на пустой фужер, стоящий на столе.

Она встает со стула. Я смотрю на нее.

Она проходит мимо меня.

Я смотрю на фужер, а затем делаю шаг к нему.

Заглянув в фужер, я вижу на его дне какие-то крохотные гранулы.

И тут я замечаю кое-что еще.

Огромное кровавое пятно на стуле, где только что сидела Хлое.

Я смотрю на пятно.

Я зову ее:

— Хлое!

Она оборачивается и спрашивает:

— Что?

Я не хочу, чтобы она заметила, как сильно я испуган, но тут до нее доходит, куда направлен мой взгляд.

Она начинает хрипло дышать. Она осматривает себя.

Вся нижняя часть ее платья густо пропитана темно-красной кровью.

— Хлое… — повторяю я.

Она, пошатываясь, направляется к двери ванной и хватается за косяк, чтобы не упасть, а кровь течет по ее ногам тонкими ручейками, и когда она приподнимает подол, мы оба видим, что ее нижнее белье все пропитано кровью, она в ужасе срывает его с себя, и тотчас же из-под ее платья вырывается целый фонтан крови, который с хлюпаньем разбивается об пол.

Хлое хватает ртом воздух, низкий стон вырывается у нее из горла, она складывается пополам, схватившись за живот, и издает крик. С изумленным выражением на лице, не отпуская живот, она извергает рвоту, поскальзывается и падает на пол ванной. Я успеваю заметить, что у Хлое изо рта высовываются какие-то кровоточащие обрывки тканей.

— Хлое! — кричу я.

Хлое ползет по полу, оставляя за собой ярко-красный кровавый след.

Я кидаюсь в ванную следом за ней, а она, хрипло дыша, продолжает извиваться на скользком полу, пытаясь доползти до ванны.

Еще одна струя крови прыскает из нее, сопровождаемая жутким тошнотворным звуком. Она кричит, тянет ко мне руку, я хватаюсь за нее и чувствую, как новый крик сотрясает все ее существо, вслед за чем вновь раздается все тот же противный хлюпающий звук.

В ванной я срываю со стены телефонную трубку и набираю ноль.

— На помощь! — ору я в трубку. — Человек умирает. Я в комнате Хлое Бирнс, и мне срочно нужна «скорая». У нее кровотечение, и она сейчас умрет — гребаный боже, она точно сейчас умрет…

Молчание, а затем чей-то голос переспрашивает:

— Мистер Вард?

Это голос режиссера.

— Мистер Вард? — спрашивает он вновь.

— Нет!Нет!Нет!

— Мы сейчас будем, мистер Вард.

И на том конце провода кладут трубку.

Обливаясь слезами, я швыряю телефонную трубку на пол.

Я выскакиваю из ванной, но в трубке того телефона, что стоит на тумбочке, гудка нет вообще.

Хлое зовет меня.

С того места, где я стою, кажется, что весь пол в ванной комнате залит кровью, словно на него вытекло, превратившись в жидкость, все, что было у Хлое внутри.

Кровь продолжает хлестать у нее между ног и почему-то кажется, что она состоит из мельчайших, похожих на песок крупинок. Хлое вскрикивает от боли, и вместе с кровью из нее на пол плюхается какой-то комок плоти, и когда я обнимаю ее, она разражается серией истерических, беспомощных всхлипываний, а я говорю ей, что все обойдется, обливаясь при этом слезами. Еще один длинный шматок плоти, похожий на кусок каната, выпадает из нее.

— Виктор! Виктор! — вопит она как сумасшедшая, ее кожа на глазах желтеет, крики слабеют, а рот все время открывается и бессильно закрывается.

Я прижимаю полотенце к ее влагалищу, пытаясь остановить поток крови, но полотенце в считаные секунды промокает насквозь. Она продолжает дышать со свистом, затем громко опорожняет кишечник, выгибает спину дугой, еще один лоскут мяса вылетает из нее, и за ним на пол вновь изливается густая струя крови.

Мои руки все перепачканы теплой кровью, и я истошно ору:

— Не волнуйся, зайка, не волнуйся, зайка, не волнуйся!

Еще один фонтан тошнотворно горячей крови вырывается у Хлое между ног, глаза ее выползают из орбит, она делает чудовищный вдох, и я слышу жуткие звуки, доносящиеся из ее нутра. Еще один хриплый, леденящий душу вопль.

— Да сделай ты что-нибудь, Боже, сделай ты что-нибудь, — умоляет она меня, но все, что я могу, — это плакать навзрыд.

Еще один комок плоти, белый и молочный, вылетает наружу. Тело Хлое пронзает такая боль, что она уже больше не может произнести ни слова. Наконец все ее мышцы расслабляются, и она пытается улыбнуться мне, но вместо улыбки на лице у нее — жуткий оскал окровавленных зубов, и я вижу, что вся слизистая ее рта — фиолетового цвета, и она что-то шепчет, вцепившись одной рукой в мою руку, в то время как другая лежит на кафельном полу, сведенная судорогой, а вся ванная наполнена запахом крови, и я обнимаю Хлое, гляжу ей прямо в глаза, и рыдаю: «Прости меня зайка прости меня зайка», а в ее глазах — изумление, потому что она понимает, насколько неотвратима ее смерть, и она то видит меня отчетливо, то я расплываюсь у нее перед глазами и исчезаю, а затем она начинает издавать какие-то звериные звуки, а затем обмякает у меня на руках, глаза закатываются, и Хлое умирает, причем лицо ее тут же бледнеет, рот широко открывается, а я чуть не падаю в обморок, и весь мир тускнеет у меня перед глазами, когда из ее открытого рта вытекает струйка лавандового цвета жидкости.

И когда я наконец закрываю глаза и затыкаю уши ладонями, в комнату врывается съемочная группа.