В холоде и золоте. Ранние рассказы (1892-1901) - Леонид Николаевич Андреев

– Может, и хватило бы. Ведь достать больше неоткуда. Будь еще дело осенью, у товарищей раздобылся бы, а тут… Ни заложить, ни продать. «Убеждений» – и тех нет; да и не в цене товар этот с тех пор, как изготовляется на фабриках и продается оптом. Ну да чепуха все это, а дело в том, что иду я рядом с Татьяной Николаевной – и чуть не плачу от злости и от жалости. Уже она сама успокаивать меня начала: «Завтра достанем, не огорчайся». И, о подлость человеческая! – мне легче от этих уверений, и я хочу, чтобы она продолжала их, хотя знаю, что гроша ломаного они не стоят. А мысль все сверлит: ты мужчина, у тебя руки, у тебя голова… Эх!

На бульваре встретили мы старушонку, мать т. е. Она сидела, закутавшись в какой-то невозможный платок, и проводила меня пристальным взглядом, полным самой жгучей ненависти. И я потупил глаза. Что ни говори, а я должен, должен был достать денег, хоть из земли выкопать, а достать!

Когда мы следующий раз подходили к месту, где сидела старушонка, я заметил подле нее офицера, за которым она видимо ухаживала.

– Колечка, пойдем назад, я не хочу проходить мимо нее, – сказала Таня. Но не успели мы повернуться, налетела маменька, рванула Татьяну Николаевну за рукав и прошипела:

– Иди сюда.

А мне без всякой сладости, против обыкновения:

– Можете, Николай Николаевич, нас не ожидать.

Потом, через час, я видел Татьяну Николаевну, гулявшую с офицером. Он шептал что-то, наклонясь к самому ее лицу и держа ее под руку; она улыбалась. Я отправился домой.

Не могу сказать, чтобы я очень мучился. Я одеревенел как-то. Дома спокойно напился чаю и уселся что-то рисовать. Катька, девчонка, прислуживавшая мне и привыкшая видеть меня с Татьяной Николаевной, спросила про нее. Я спокойно соврал что-то. Только забилось немного сердце, когда раздался звонок, и в соседней комнате послышались нетвердые шаги…

Одна!

Стараюсь углубиться в рисунок, но не могу сообразить, в чем дело. Хорош, должно быть, вышел – я так его потом и не видал. За стеной голоса. Старуха пьяным языком сообщает хозяйке:

– А Таня на два дня на дачу уехала. Пусть подышит чистым воздухом. И то она уж заскучала.

Хозяйка равнодушно поддакивает, хорошо, очевидно, понимая, что это за дача.

Через полчаса старуха обращается ко мне:

– Николай Николаич!

Молчу.

– Николай Николаич!

– Ну что вам?

– Не хотите ли рюмочку водки выпить?

Потемнело в глазах, но сдержался. А что, не выпить ли нам? За твое здоровье! Нет, напрасно говорят против водки. Раз все равно хлеба не хватает, самое лучшее делать из него вино. Всем хватит… Ну, и заснул я совсем спокойно, только засыпая, мельком вспомнил: а сейчас они… Проснулся поздно: Татьяны Николаевны еще нет. Пошел шататься, хотя погода была дрянь. Шатался долго, до устали. Не то чтобы обдумывал, но перебирал вчерашнее. И опять-таки не было острой боли, а как будто камень навалился, давит. Вопрос о том, как быть дальше, решался сам собой. Продолжать отношения невозможно – это ясно. Значит, конец.

Зашел домой на минутку. Внизу, у лестницы, встречает меня Татьяна Николаевна. Одета во все черное, лицо измученное и не то робкое, не то до странности строгое. Как будто из Марфиньки она в одну ночь обратилась в Веру. И когда я ее увидел, я забыл и спокойствие свое, и жалость, которую минутами к ней чувствовал, – такая охватила меня злость, такое жгучее желание оскорбить ее, унизить, что, не ручаясь за себя, я хотел пробежать мимо. Но она схватила меня за руку.

– Николай Николаевич, мне нужно поговорить с вами.

– Не о чем нам говорить. Пустите. Пустите, говорят вам.

Отшвырнул ее руку и, не оглядываясь, взбежал наверх. Мерзавец же я какой, Господи!

– Послушай, Николай, – сказал я, – неужели ты не понял, что это черное платье было кокетством, рисовкой?

– Что же отсюда следует? Если она хотела подчеркнуть свое горе, так это вполне разумно. Печатай свое горе курсивом, иначе его не заметят. Дальше. Сбегал я в комитетскую, пообедал, потом посидел в читальне – домой вернулся поздно. Не поспел раздеться, входит Татьяна Николаевна.

– Мне нужно с вами поговорить.

– О чем говорить, Татьяна Николаевна? Все ясно.

– Мне нужно с вами поговорить. Пойдемте ко мне.

– Пойдемте, но только…

Пришли. Я сел в углу, за столом. Татьяна Николаевна – против. Облокотилась на стол и в упор смотрит на меня. Бледная, но особенного волнения не заметно.

– Ну-с, Николай Николаевич?..

– Ведь ясно, Татьяна Николаевна. Не будем раздражаться, не будем ссориться. Вы понимаете, что после этого наши отношения продолжаться не могут. Ведь если бы я к вам относился легко, как… но вы знаете, я привык вас уважать…

Но тут, друже, произошло нечто неописуемое. Я не успел опомниться, как Татьяна Николаевна сорвалась с места, упала на колена передо мной, целуя руки, захлебываясь слезами; говорила что-то, но я только и мог разобрать: «простите, простите». Я старался поднять ее, успокаивал, но она ничего не слушала и плакала, плакала жалобно, как ребенок, всхлипывая, давясь слезами, бормоча: «прости, прости». Потом, стиснув зубы, с помутившимся взглядом, начинает биться головой о стол, царапает себе лицо, руки – и, обессилев, вновь припадает к коленам, и только плечи вздрагивают от рыданий, которые душат ее.

Наконец – я ее поднял, усадил; дал стакан воды, которую она выпила неровными, порывистыми глотками, стуча зубами о стекло. Несколько успокоилась.

– Ну к чему это, Татьяна Николаевна? – успокаивал я. – Ведь ничего этим не переменишь…

– А, так вот вы какой! – вскочила она и, схватив со стола нож, такой длинный и острый, которым хлеб режут, с самым сумасшедшим видом замахнулась на меня. И думаю, если бы я шевельнулся, сказал что-нибудь, – она воткнула бы его в мою грудь. С самого начала я заметил, что к ее искреннему отчаянию примешивается значительная доля комедиантства. Ars amandi[8] недаром так долго проходилась ей; она невольно, рабски подчинялась укоренившимся привычкам ко лжи, к преувеличению. Могло быть меньше слез, меньше крику – и больше царапин, и более глубоких. И ее угроза или попытка убить меня – наполовину была притворна. Но на другую половину Татьяна Николаевна все-таки была сумасшедшей, – и нужно было очень немногого, чтобы комедию довести до драмы.

В свою очередь я, совсем уже было порабощенный и смягченный слезами, попыткой напугать меня, был возмущен в своем мужском самолюбии. Как это ни странным кажется мне теперь, но