Люди в голом - Андрей Аствацатуров

Литературные лентяи, такие как вот я, избегают сочинять романы и повести. Крупные и полукрупные формы отпугивают своим женским плодоовощным изобилием, потому что они требуют долгой изнурительной пахоты.

А если я быстро устаю?

Если я не герой-любовник?

Не садовник?

Не цветок?

И одиноко сижу в темнице собственной квартиры (ее, кстати, давно пора ремонтировать)?

Что тогда остается? Одно сплошное безденежье и зависть к более успешным коллегам по перу.

Да и к каким еще коллегам?

Тем, которых по телевизору показывают? И которым премии вручают?

Я им не ровня…

Куда там…

Они так ловко пишут. Так бодро.

А вот мне даже простой сюжет толком не удается.

Хотя, знаете, было время, я мог сочинять сказки. Мне тогда исполнилось пять лет, и я еще читать толком не умел. Приходилось просить маму за мной записывать. Мама в таких случаях вздыхала — ей казалось, что у дочери академика более высокое предназначение в жизни, — вздыхая, долго искала письменные принадлежности. Потом устраивалась в крошечном гэдээровском кресле и, раскрыв толстую тетрадку на коленях, начинала выжидательно постукивать по ней ручкой. А я, увидев, что она готова, тут же безо всякого смущения принимался торопливо рассказывать очередную сказку, которую, как правило, сочинял экспромтом. Мама за мной старательно записывала, иногда прося уточнить некоторые детали.

— Дыхнул, значит, Змей Горыныч в Ивана-царевича огнем, — говорил я, — и тот от него сразу отлетел на десять метров.

— Именно на десять? — участливо переспрашивала мама. — Ты хорошо подумал, Андрюша? Может быть, достаточно трех? Давай напишем лучше «три». Все-таки Иван-царевич… как-никак герой.

— Ладно, давай, — соглашался я. Мне было приятно, что мама проявляет интерес к моему творчеству.

Я решил сочинять собственные сказки, потому что те, что были в книжках, меня решительно не устраивали. В них все казалось скучным, нечестным и вызывало протест. Заранее было ясно, что положительные герои, эти наглые, смекалистые зайчики, белочки, коньки-горбунки, всякие там Иванушки-дурачки, Иваны-царевичи, скучные златовласки, белоснежки и василисы победят, в конце концов, злобных лис и волков, страшных великанов, разбойников, людоедов, победят Горыныча, и даже Кащея (а он так старался, так хитро прятал от посторонних свою смерть!). В реальной жизни дела обстояли примерно так же.

Помню, Лариса Пална, воспитательница в детском саду, нам рассказывала про то, как добрые рабочие и крестьяне прогнали злого старого царя, а вслед за ним — министров-капиталистов. Я очень удивлялся, почему их прогнали по очереди, а не одновременно. И вообще не мог понять, откуда эти лиходейщики взялись, хотя с какого-то момента догадался, что, видимо, враги прибывали к рабочим и крестьянам поочередно и совершали свои злодейства тайно, пока их, наконец, не разоблачили. Еще она нам читала вслух сказки про Чиполлино и про Буратино.

Я слушал воспитательницу и всегда оставался недоволен. Победители вызывали у меня почему-то раздражение, а вот побежденные, наоборот, — сочувствие и жалость. Я жалел старого царя, которого прогнали. Жалел министров-капиталистов. Жалел сеньора Помидора, которого Чиполлино, этот луковый деревенщина, заставил плакать. Жалел Карабаса-Барабаса, которого обманул и обокрал деревянный длинноносый выскочка, тупой, как дрова.

И вот я захотел восстановить справедливость и помочь злодеям. В моих сказках все было наоборот. Отрицательные персонажи давали решительный отпор положительным. При этом положительные персонажи действовали подло, нападая на отрицательного всей гурьбой. В свою очередь, злодей у меня сражался в одиночку против ватаги честных, добрых, доблестных героев и непременно побеждал. Иногда, впрочем (тут я, как истинный сказитель, отдавал дань традиции и реализму), он погибал в неравной схватке, но всегда успевал убить или съесть кого-нибудь из своих недругов. Особенно доставалось всякой нахальной живности, которая была на побегушках у этих Иванушек и Василис, прислуживала, подзуживала, подсказывала, подобострастно суетилась, повсюду совала свой хитрый нос или глупый клюв. Этих волшебных помощников я карал безо всякой жалости, прямиком отправляя в пасть хищнику.

Моя фантазия была неистощима, но маме это, похоже, с какого-то момента стало надоедать. Она все чаще прерывала мою диктовку, как правило, в самом захватывающем месте, говорила, что «дела» и что «некогда».

Как-то раз вечером, когда отец вернулся с работы, мама со словами: «Леша, я сейчас тебе кое-что покажу», — достала из ящика письменного стола тетрадь, куда заносила все мои сказки, и прочитала одну из них ему вслух. Помню, как оба давились от хохота. Отсмеявшись, отец нахмурил брови и сказал, чтоб мама «прекратила издеваться над ребенком», а мне посоветовал выбросить из головы всякие глупости и «заняться делом». Каким «делом» я должен был заниматься пяти лет отроду, отец не уточнил. Но с тех пор со сказками было покончено раз и навсегда. У меня появилось стойкое отвращение к сочинительству, особенно если нужен сюжет.

Так погасили тот эпический огонь, который едва начал во мне разгораться. Ну не то чтобы разгораться, но, по крайней мере, мерцать.

Я в последнее время все чаще думаю: кем бы я стал, если бы родители меня тогда поддержали? Наверное, каким-нибудь модным московским писателем или сценаристом.