Тихая Виледь - Николай Редькин

– …А знаю я, Степушка, как Евлаха женился, – говорила Поля белым июльским вечером, когда они легли в передней избе, – нас с тобой тогда еще не было. Агафья мне сказывала: привез он Огнийку из-под венца, а осенью дело было, дождь шел, но надо силу-то свою над бабой показать, и поставил он ее под поток в подвенечном платье, и стояла она там, мокла, пока не разрешил в дом войти. Во я какой!

– И чего это тебе бывальщины Агафьины вспомнились? – глухо отозвался Степан.

– А то, Степушка, что власти у тебя теперь поболе, чем у Евлахи, и думаю я, какая же мне-то дороженька уготована…

– Хм…

– Хмыкай не хмыкай, а знаю я, что и мне под потоком стоять, только не дождевым – потекут на меня слезы людские ручьями…

– Доходишь к Агафье, она тебе еще не то наплетет.

– И мне, Степушка, и Агафье ведомо, как нелегко тебе нынче, давят на тебя. А можно ли на заднегорца давить? Вида не подаешь, а внутри-то, чувствую, все пузырится у тебя, ярится, вздувается! А по мне бы, Степа, лучше, если бы покровец твой и вовсе не приезжал. Развяжись ты с ним. Вот он уехал, и мне как-то спокойнее. И пошуметь с тобой охота. А как только он заявится, то и поговорить некогда, и ты какой-то не такой делаешься…

– Хм…

– Ну вот, опять ты хмыкаешь. А я ведь понимаю тебя, и ведомо мне, что любо тебе в начальниках ходить: ране над вами, Егорами, потешались все, а теперь ты вон где, на коне. Говорят, тебе и наган дадут. А я ведь вышла за того, тогдашнего – как ни отговаривали меня батюшка с матушкой…

Ее удивило, что лежит он, в потолок бревенчатый глядя, не ярится, не бранится.

И продолжала она с некоторой настороженностью:

– И отчего это вы, Степушка, с покровцем этим Нефедка в комитет бедноты записали? Так это чего? Стало быть, будет у нас в деревне Нефедкова власть? А Окулина трезвонит всем, что в партию запишется, а слово «бюро» у нее не выходит, «еберо» получается. Она, поди, и не знает, чего это такое. И то мне диво, отчего это покровец твой Нефедка приглядел: в доме-то у них ведь живет дочь поповская, Василиса покровская. А статна, хороша да пригожа. Она мне глянется. И вот как-то разговорились мы с ней по душам, и поведала она мне, как отец Никодим переживает, что церковь закрыли. Сказывают, что и в селе Никольском закроют. Господи, что же это такое? Да неужто, Степан, на земле нашей не будет храмов? – Она перекрестилась и продолжала: – А покровцы-таки вошли в этот самый колхоз, и главный у них Ераха! Ну ты знаешь его, рядом с теткой Анной живет. А ведомо мне, как этот Ераха в молодости чудил. Пили покровцы в какой-то праздник, кутили, и вот побился он с мужиками об заклад, что его Аринка при гостях разденется и голышом всех обслужит. Никто не верил. А ведь заставил-таки Аринку раздеться, догола! Проигравшие мужики не один год с Ерахой расплачивались…

– Ну вот! Ты сегодня то про Евлаху, то про Ераху. Не Василиса ли покровская понаплела тебе…

– Нет, Агафья. Ох и кастит она вас, Ерах, говорит, что и ты, Степушка, самый настоящий Ераха…

– Спала бы ты… – И ей опять сделалось не по себе: тихо сказал он это, подавленно. Хоть бы уж заматюгался-заругался!

Нет. Встал. Пошел курить.

А ей не спалось. Тихо. Светло. Хоть вставай да робь, но нет уж силушек. И ребятня давно ушла с улицы. А день остался. Лишь чуть нахмурился – и легким полумраком землю окутал…

Когда Степан вернулся, она прижалась к нему всем телом, нашептывала речи любовно-бессвязные и чуяла горячее его дыхание. С ней прежний ее Степка, Степка Егоршин! Не будет, не будет она рассказывать бывальщины про Евлаху да Ераху – никогда более!

Но утром Степан опять ушел в деревню.

На пожне появился, когда уже давила жара.

Вечером ушел к Нефедку и просидел у него чуть ли не до полуночи…