Тихая Виледь - Николай Редькин

– Говорят, ты сама Ефимка в лес зазвала, – заговорил Степан, когда Пелагея вошла в избу после обряда.

– Зазвала-заманила, да одного в лесу не бросила, не покинула, – хохотнула Поля. – Диво, как это скоро весточка до тебя доскочила! А в лесу том есть местечко приметное, и мы, стало быть, ходили глядели, какую земелюшку вы Ефимку намеряли. И передавал он тебе поклон низкий, потому как земелюшка хорошая, и много ее, пахать не перепахать, и по всей по земелюшке пни да пеньки-гнилушки, да леторосник молодой. Так что, говорю, поклон тебе. Но и я, Степушка, пойду-ка еще поклон отвешаю ябеднику моему любимому. – И Поля, не дав Степану слова сказать, выскочила на улицу.

Через минуту-другую была в отчем доме.

Мать встретила ее испуганно:

– Чего это ты запышкалась? Гнался за тобой кто?

– По снежку белому так легко бегается, и знатно, куда следочки ведут да к кому…

– Чего-то ты, девка, не то плетешь. Вишь, как Бог-от нас снежком благословляет. Да чего ино такое с тобой?

– И сама не знаю. Несет меня куда-то, как только воротится Степан из своего сельсовета, так и хочется ему чем-нибудь досадить. Никогда такого со мной не бывало…

– А вишь, чего диется, и тебя мутит. Вон и дочка поповская Василиса вся черная ходит, высохла. Венька-то у нее в Покрове на счетовода стал учиться… Слышала ли, старший-то сын отца Никодима съездил на Урал, устроился там где-то, приехал обратно да и всех забрал. Так Василиса не посмела проститься сходить.

– Ну, плети! – недовольно сказал Михайло. – Они ей и не сказались, чтобы беды не накликать. А тебе, – обратился он к дочери, – говорено было: не связывайся с этим Лясником. За плугом-то не знает, как справно ходить, а ишь, командует! Тьфу!

– Да не шибко из него командир-от выходит, – обронила Поля. – Чую, давит его чего-то, жмет душу. Иногда ночью встанет, уйдет на середь, сядет там на лавку и дымит. Затянется – чигарка ярко свитеет, и лицо видно. И тает оно в потемках. Опять затянется – опять видно. Самого как будто нет, а лицо – то ятно, то пропадает… Тут Михайло сказал обидные для Поли слова:

– Ночами курит, а днями в сельсовете сидит, так когда ему детей-то делать? Вон Шура Ефиму уж троих родила, дом какой выстроили! А вы одного Федьку огоревали, да и тот, говорят, в какие-то пионеры у вас собирается записываться…

И матушка о том же молвила:

– Детоньки-то, Поля, от любви рожаются. Пока любовь да совет, и детки в радость, а если как вкось да вкривь, так и брюхо не мило…

Братец Ванюшка, куривший у печи и все это время молчавший, вдруг голос подал:

– Да твой Степка в Мурмане с офицеров погоны срывал, расстреливал…

– Да тебе-то, Ванечка, откуда это ведомо? – удивилась Поля.

– Ефим сказывал.

– Каким ты ябедником был, таким и остался. С Ефимом дружбу водишь, а на Ефима и ябедничаешь. Не зря ты в поскотине на нас шары пялил да рожей своей немытой ухмылялся… – Поля как ошпаренная выскочила из отчего дома.

Побежала по белому июньскому снегу. Хватала его рукой и к горящим щекам прикладывала, и не могла их остудить…

Белый покров пролежал весь следующий день.