Тихая Виледь - Николай Редькин

Недели через две в деревне появились всадники. Ребята, бегавшие под кедром, увидели их первыми: они показались со стороны поскотины.

Чернявый Борька закричал:

– Кто это? Смотрите-ко! Куда это они? Вот бы к нам заехали… – Детское любопытство его разбирало: не каждый день люди незнакомые в деревне появляются.

И они заехали! Группа всадников разделилась: одни поскакали к дому Ефима, другие – к Захару.

И ребята деревенские побежали к избам Осиповых.

Но в дом пускали только своих. И на улицу уже не выпускали никого.

Борис, переступив порог, остановился у печи и оторопело глядел, как незнакомые дяди в военной форме рылись в подушках, в хламе, сваленном на кровати.

Потом они пошли в амбар, искали что-то в муке, зерне, освещая кадчи керосиновой лампой.

Когда Захара и Ефима повели, бабы заголосили как по покойнику, провожали мужиков до Портомоя, невидимого в густеющих осенних сумерках, беззаботно мурлыкающего свою вечную писню.

Как помешанная возвращалась Шура домой. Переступила порог, села на лавку. Лицо бледное. Ни кровинки.

И слез нет. Сухие, страшные глаза. И холод везде. Вокруг дома. В доме. В ней самой. Все застыло. Остановилось. Казалось, что и не бьется сердце, окаменело, и нет крови, и ткни в это сердце ножом – капли не канет! Все высохло, ушло, утекло, и кровь, и слезы…

Вдруг она очнулась, присела у большого сундука, открыла его, порылась в нем, позвала детей.

Младшие тотчас подбежали. Она сняла с них грязную, залатанную одежду.

– Оленька, это тебе, а это, Маня, тебе, – и подала им свежее новенькое белье.

Позвала и старшего, Бориса.

– А почего мы переодеваемся? – спросил он. Мать не ответила, словно не услышала. Борис помолчал-помолчал да опять спросил:

– Почего, говорю, новое-то, не праздник ведь никакой…

– Одевайся! – рявкнула Шура и тут же спохватилась, погладила сына ласково по голове, сказала мягко, нежно:

– А ежели как ехать куда, так лучше в новом…

– А куда нам ехать-то? К папке? А почего его?

– Ничего наш папка не сделал худого, там разберутся, и он вернется. А сейчас спать.

Страшной и беспокойной была для нее ночь. Она прислушивалась к каждому звуку, стуку, ждала, что вот-вот приедут и за ней.

Утром она переоделась в старое, чтобы идти обряжаться. И с ребят все новое сняла.

А вечером, когда спать ложились, опять на них все новое белье надела.

Так они и переодевались каждый день: если уж заберут, то хоть в новых рубахах ехать.