Аллея всех храбрецов - Станислав Хабаров

– По вашим словам я – Минос…

– Ни Минос, Антимидас. У Мидаса всё превращалось в золото, у вас – наоборот. А, может, вы – Минотавр. Славка, помнишь про Минотавра?

– Сам-то помнишь?

– Не отвечай вопросом на вопрос.

– А чего спрашиваешь?

– Не я, Петр Фёдорович.

– Вот он и есть тот самый Минотавр.

Всё вспоминалось затем отдельными кусками. Пили уже из тяжелых винных бутылок, принесенных с собой из экономии, в которых был коньяк.

– У нас получится – повторял Славка, словно заезженная пластинка. – У нас обязательно получится, как у лошадей. У них задние ноги попадают вслед передним.

– А почему "сапогов" не пригласили?

– У “сапогов” – слишком куцая политика. "Дал-взял". Как у дрессированных зверей, станцевал и сахар тебе в зубы. А у нас получится. Ответственно тебе говорю.

“Получится? – думал Мокашов. – Можно постоянно повторять про себя: «Вы меня не знаете. Вы меня ещё узнаете». Да, он и сам не знал, сумеет ли? Испугался наскока Иркина? Но зачем тратить силы на очевидную ерунду? Считать гребанные моменты инерции, стоя на голове. А посчитанные они и не нужны. Не ценится здесь рабский труд. Как и везде. И он не для него. А что ему, собственно, нужно? Чем он удивит этот многополярный мир? Не знают, что у него за пазухой, вопреки всему. Везёт пока и в этом – его залог успеха и впредь ему должно обязательно везти”.

– Знаешь, что у нас получится? – сказал он. – У нас с тобой тянитолкай получится.

Мокашев только на банкете узнал, что пилотируемые на выходе. “И на полёт скорее всего выберут ткачиху, – сказал Вадим, – придётся её доучивать”. Выходит, рядом, за стенкой крутились другие, разрабатывали, увязывали, звенели кругом тревожные предупреждавшие звонки, а он об этом не знал: о нём не вспомнили, не довели до сведения, не сочли.

– А неудачи? – спрашивал он.

– Ты это о чём? – говорили ему. – Не было неудач.

– Как же, а у американцев…

– Иркина спросим: почему не было неудач? Иркин всё объяснит, что знает и чего не знает, объяснит.

– Именно, чего не знает.

– Полоса, – объяснил Иркин, – пока везло, а может и не повезти. Первые крысы уже почувствовали…

– Не крысы, ласточки, – вставил Вадим.

– Нет, именно крысы. Они чувствительны и умны.

– По-Иркину умные бегут, – закричал Вадим, – тогда действительно жди неудач.

– Погодите, – взмолился Иркин, – дайте сказать.

– Тост, – зашумели кругом, – тематический.

– О чём? – улыбнулся Иркин, – задайте тему?

– Ясно о чём, – вставил Славка и Мокашову подмигнул. – О теоретиках.

Иркин встал спокойный, уверенный.

– От теоретиков, честно скажу, пока маловато толку. В обыденной жизни они чаще всего бельмом на глазу. Но наступает кошмарный момент и лезет нечисть из всех щелей. На душе паскудно становится. Тогда раздается крик: привести…

– Вия, – крикнул кто-тo, и все рассмеялись.

– … и приводят теоретика. Стоят теоретик: брови насупил, веки до земли. "А поднимите мне веки", и нечисть в рассыпную.

Смех раздался и на другом конце стола.

– Иркина к нам, – закричали оттуда, – не слышим.

Опять возня и новый взрыв смеха.

– Теоретиков нужно беречь, – продолжал Иркин, – как зеницу ока. Они вместо мышей подопытных. Поставлен, скажем, вопрос: можно ли выжить в наших кошмарных условиях? Оказалось, нельзя. Бегут теоретики. Так выпьем за теоретиков, наши сигнальные органы чувств.

Раздался общий шум.

– Крысы бегут, – успел только вставить Вадим, – а не теоретики.

В конце вечера Мокашов оказался рядом с Невмывако.

Подошел Иркин с рюмкой.

– К вам не пробиться, Петр Федорович.

– Да, – покивал Невмывако, – сижу в сплошном молодняке.

– А был и способ такой – герокомия у древних. Для так называемых подвинутых в годах. Заметьте, – повторил Иркин с удовольствием, – подвинутых. Умели древние слово подобрать. Такой был способ: подвинутого соединяли с молодой девушкой. И он от этого молодел. Но к вам это не относится: вы без преувеличения моложе всех.

– Да, – соглашался Невмывако, – старые те, что говорят, мол, раньше лучше было, а молодые – наоборот.

Подскочил Славка.

– Петр Федорович, сидите и не ведаете. Минуту назад утвердилось ваше отдельское прозвище.

– Ну, вот, – остановил его Иркин, – испортил тост.

– Я что, – стушевался Славка. – Вадим, – окликнул он проходящего Вадима, – ты знаешь, Петра Федоровича утвердили Минотавром?

– А как же, – покивал Вадим, – весьма уважаемый наш Минотавр.

– Я что-то о нём не очень и помню, – неуверенно сказал Иркин, – помню пещеру – лабиринт.

– Извините, – сказал Вадим, – в университете у нас даже опера была: "Урания и Минотавр".

– Нет, ты народу расскажи.

– Пожалуйста, – согласился Вадим, и помахал кому-то: сейчас, – по мнению древних…

– Довольно, – закричали больше для шума, – нечего на древних валить.

– Ну, хорошо. Жил-был на свете царь Минос – женатый, беспартийный, подрабатывал по совместительству в загробном товарищеском суде. А жена его – Пасифея… Продолжай, Мокашов.

– Подрабатывала по-иному и совсем в ином месте.

– А жена его – Пасифея нигде не работала. Не мне объяснять вам, руководителям, что значит незанятый человек. А боги (тогдашнее руководство) и пошутили, внушили болтающейся Пасифее страсть к быку.

– Кто бык?

– Это аллегория.

– Как его фамилия?

– Помолчи. Так вот, изгнанник мастер Дедал изготовил в подсобной макетной мастерской прекрасную деревянную корову, полую внутри. В неё забралась развлекающаяся Пасифея и сошлась с быком. От этой встречи родился человеко-бык Минотавр. Минос же, скрывая позор жены, велел стройсектору выстроить пещеру – лабиринт, где жил Минотавр. Кормили его юношами и девушками. Что вышло из этого, помните? А начиналось невинно – пошутило руководство. Вот, где у нас ваши шуточки.

– Слав, отчего Воронихины ушли?

– Больны.

– Ты что?

– У обоих – клаустрофобия… Ей тесно, видите ли, в нашем городке. Ему не хватает Земли. И мучаются несоответствием масштабов.

– Я серьезно.

Но Славка снова молол чепуху и Мокашову сделалось грустно. Музыка продолжала играть в зале.

– Ты что? Оглох? – толкнул его Славка.

Мокашов поднял голову. Инга стояла перед ним. Она что-то сказала, кажется, дамский вальс. Он только успел подумать, что плохо танцует вальс, и они закружились, тормозя то и дело, чтобы не врезаться сходу в другие бесшабашные пары.