Вкус дыма - Ханна Кент

Йоун выдернул из-под кровати сапоги и рывком натянул их на ноги.

– Прости, пабби, я думала, что она об этом знает! Я хотела ей помочь!

Йоун встал и крепко взял дочь за плечи. Лицо его порозовело от гнева.

– Я велел тебе держаться от нее подальше.

Он ожег Стейну яростным взглядом, оттолкнул ее с дороги и вышел, кликнув Гвюндмюндура, который валялся на своей кровати. Работник неохотно поднялся. Стейна села и расплакалась.

Минуту спустя в бадстову вошла Лауга в сопровождении Кристин.

– Что сказал пабби? – негромко спросила она – и тут увидела, где именно сидит Стейна. – Эй! Встань сейчас же, ты намочишь мою постель!

– Отстань! – взвизгнула Стейна так пронзительно, что Кристин ойкнула и пулей вылетела из комнаты. – Отстань от меня!

Лауга усмехнулась и покачала головой.

– Ты не в себе, Стейна. Чем это ты занималась там, у реки? Пыталась завести себе подружку?

– Да провались ты в ад!

У Лауги отвисла челюсть. Она сердито глянула на сестру, словно собиралась прикрикнуть, но лишь сузила глаза.

– Думай, что говоришь! – прошипела она. – Будешь продолжать в том же духе – станешь такой же злодейкой, как эта женщина!

С этими словами Лауга повернулась, чтобы уйти, но помедлила.

– Я буду за тебя молиться, – фыркнула она и вышла из комнаты.

Стейна уронила лицо в ладони и зарыдала.

* * *

Я сижу на кровати и слушаю, как за серой занавеской, в гостиной, Маргрьет, Йоун и их дочери разговаривают обо мне. Хотя Маргрьет говорит едва слышным шепотом, я различаю слова, которые просачиваются из гостиной в щель под занавеской. Руки мои дрожат, я чувствую, как неистово колотится в груди сердце. Как будто я только что бежала со всех ног, спасаясь от опасности. То же самое было со мной в суде, когда я ощущала себя вне всего происходящего.

Я могла бы быть нищенкой или их служанкой – до тех пор, пока не прозвучали эти слова. Сигга! Идлугастадир! Они приковывают меня к воспоминанию, от которого у меня перехватывает дыхание. Это не слова, а колдовское заклятие, которое превращает меня в чудовище, и вот я – Агнес из Идлугастадира, Агнес – огонь, Агнес – мертвые окровавленные тела, еще не сгоревшие, и на одном из них до сих пор одежда, которую я сшила собственными руками. Сиггу освободят, но меня не освободят, потому что я Агнес – проклятая, хитроумная Агнес. И сейчас мне так страшно, я-то думала, что смогу, что сумею притвориться, но нет – не смогла, не выйдет, неизбежного не миновать.

* * *

Письмо было небольшое, написанное убористым наклонным почерком на клочке бумаги, и строчки наезжали друг на друга, выдавая попытку автора сэкономить место. Тоути унес его, чтобы прочесть, в бадстову, где он как раз обедал.

– Опять Блёндаль? – осведомился отец, не поднимая глаз от своей порции мяса.

– Нет, – ответил Тоути, быстро пробегая взглядом письмо. «Приезжайте скорей, с Агнес Магнусдоттир беда; я не хотел бы сообщать Блёндалю. Ваш брат во Христе, Йоун Йоунссон». – Это из Корнсау.

– Разве им неизвестно, что идет дождь? И сегодня воскресенье, – пробормотал пожилой священник.

Тоути присел к столу и окинул отца внимательным взглядом. В бороде у старика виднелись крошки засохшей каши.

– Я должен ехать, – сказал он.

Преподобный Йоун тяжело выдохнул.

– Сегодня воскресенье, – повторил он.

– Да, – сказал Тоути, – день Господень. – И прибавил: – День для трудов во имя Господа.

Преподобный Йоун извлек изо рта кусок хряща, придирчиво осмотрел его и снова принялся жевать.

– Отец?

– Надеюсь, Блёндаль узнает, как добросовестно ты исполняешь его волю.

– Волю Господа, – мягко поправил Тоути. – Спасибо, отец. Я вернусь вечером. Или завтра, если погода ухудшится.

Добравшись до перевала, который вел в долину Ватнсдалюр, Тоути вымок до нитки. Тут он разглядел гонца, доставившего письмо, и пришпорил кобылку, чтобы его нагнать.

– Эгей! – крикнул Тоути, вглядываясь в сплошную пелену дождя.

Всадник обернулся в седле, и Тоути узнал одного из батраков Корнсау. Тот оделся, как для рыбалки, чтобы уберечься от дождя.

– Так вы все же поехали! – громко откликнулся он. – Что ж, теперь по этой собачьей погоде носит уже двоих!

– Беда для сенокоса, – отозвался Тоути, чтобы поддержать разговор.

– Вот уж мне этого можете не говорить! – фыркнул всадник. – Мое имя Гвюндмюндур. – Он приветственно помахал рукой. – А вы тот самый преподобный, что пытается спасти душу нашей убийцы.

– Ну, я…

– Жуткое дело! – перебил слуга. – У меня от этой бабы мороз по коже.

– Что ты имеешь в виду?

Батрак хохотнул.

– Буйная она, вот что.

Тоути пришпорил кобылку, чтобы не отстать.

– Что произошло? В письме…

– Да она взбесилась. Отбивалась от меня и Йоуна, царапалась, кусалась, беспрерывно визжала, а сама промокла насквозь и валяется в грязи, словно чокнутая. Видите? – Он показал синяк на виске. – Это ее работа. Я ей помогаю подняться, а она меня – камнем по башке. И вопит всякое насчет Блёндаля. Говорят, вот такое же она выделывала в Стоура-Борге, оттого ее и перевели.

– Ты уверен? – Тоути Агнес показалась на удивление сдержанной.

– Я думал, она меня там, на месте, и прикончит.

– Что вывело ее из себя?

Работник чихнул и пальцем в перчатке вытер нос.

– А я почем знаю? Одна из девчонок что-то ей сказала. Про ту, другую служанку, которую прижали за убийство. Сиггу, что ли.

Тоути обернулся и глянул на лужи, стоявшие впереди на тропе. Ему стало не по себе.

– А она ничего! – сообщил Гвюндмюндур, со значением глянув на Тоути.

– Прошу прощения?

– Да я про Агнес, – пояснил слуга. – Волосы красивые, и все такое. Правда, на мой вкус, чересчур долговязая. Укоротить бы… ну, примерно на голову, смекаете, о чем я?

Он подмигнул Тоути и захохотал.

Тоути надвинул на глаза шляпу. Дождь на минуту ослаб, но хлынул с новой силой, едва они повернули в долину. Серая пелена клубилась над покатым спуском, и потоки воды низвергались в оскаленные недра горных пропастей.

Когда Тоути вошел в бадстову, Агнес была в постели. Кристин, прислуга, принесла ему табурет, а младшая дочь хозяина захлопотала, снимая с него мокрую одежду. Когда Лауга нагнулась, чтобы распутать завязки на его сапогах, Тоути поверх ее спины вгляделся в неосвещенный угол, где сидела на кровати Агнес. Она была пугающе, нечеловечески неподвижна.