Песни/Танцы - Алексей Викторович Ручий

— Я не совсем про это. Я про кризис духа.

— Про это я ничего не знаю.

— Мальчики, — встревает Марина, — что вы там такое обсуждаете? Давайте говорить про то, что понятно всем.

— Марина, — я отставляю кружку с пивом и, глядя на Марину, продолжаю, — это должно быть понятно всем, я не думал, что это вызовет такую реакцию. Мы живем в мире убийц духа, мы и сами — убийцы. Я и ты, например. Ведем свой счет убитых…

— Да ну тебя.

В разговор встревает Макс, он рассказывает Кириллу про какую-то компьютерную игру, где есть город убийц, и там все друг друга постоянно убивают. Марина дует губки, делая вид, что обиделась. Я смотрю на Юлю: по-моему, наш разговор совершенно не зацепил ее.

Пепел падает с кончика сигареты на поверхность стола, я не успеваю донести ее до пепельницы. Ну и черт с ним. Кирилл прав: кризис был, будет и еще, кризис — это естественное состояние современной цивилизации. Поколения людей рождаются во времена одной фазы кризиса и умирают в другую. Тут ничего не попишешь.

Постепенно разговор возвращается на старые рельсы. Макс рассказывает, как прошлым летом ездил на рок-фестиваль в Краснодарский край. Кирилл тянет что-то про выходные в Финляндии. Я ловлю себя на мысли, что не был ровным счетом нигде. Вообще. И меня никуда не тянет.

Номадизм моих современников мне противен. Они думают, что, уехав из одного места в другое, можно что-то поменять. Пересмотреть взгляды, изменить модели поведения. Черта с два. С места на место мы возим лишь себя и эти проявления бесконечного кризиса, который на самом деле внутри нас. Странно, что я вообще сорвался после армии в Питер. Хотя на тот момент другого пути я не видел, и все могло бы сложиться, наверное, еще хуже. Повсеместный кризис.

Мы берем еще пива. Марина почти не смотрит на меня. Я расстраиваюсь и переключаюсь на пиво. Выпиваю кружку, за ней еще одну. Ребята, в отличие от меня, не торопятся и свое пиво тянут очень медленно. Это их дело.

После четырех кружек я иду в туалет, а вернувшись, заказываю водки. Грамм сто пятьдесят — в самый раз. Мне скучно. Хоть я и надеялся, что вечер будет позитивным. Но что-то пошло не так. А может, и должно было пойти не так с самого начала, просто я не хотел этого замечать.

Как ни странно, выпить заказанную водку мне помогает Юля. Наверное, ей тоже скучно. Поэтому я беру еще сто пятьдесят. Марина все это время увлеченно слушает Кирилла. Ну и черт с ней. И со всеми с ними, даже с Юлей, с которой мы стукаемся рюмками. Да что уж мелочиться — черт и со мной, как с самым конченным в этой компании.

— Добрый день, меня зовут N, и я представляю компанию «Профит», — звучит в моей голове как мантра, как квинтэссенция той пустоты, в которую я погружаюсь все глубже и глубже.

Мне вспоминаются персонажи литературных классиков девятнадцатого века, по сути списанные ими с современников. Все эти Базаровы и Печорины. Братья Карамазовы. Один герой колоритнее другого. В этих людях была внутренняя глубина, которая, к сожалению, нивелировалась последующими поколениями, мельчала, ссыхалась и в итоге обмелела в наших родителях и совершенно пропала в нас.

Про нас не напишут книг и не снимут захватывающих фильмов. Мы — крайнее проявление кризиса, за которым возможна только пустота.

Может, поколения за нами и будут лучше, но вряд ли даже им уготована та же глубина, что когда-то имелась в далеких хрестоматийных предках. Нас же ветер времени совсем сотрет в песок. Так нам и надо…

…Мне что-то говорит Марина, затем я слышу голос Макса, следом голос Кирилла, потом голос Юли и снова голос Марины. Голос за голосом — словно несущиеся в вихре таинственной карусели.

Все куда-то летит, я слышу одни голоса, а люди растворяются и пропадают. Наверное, я перебрал. А может, и нет. Все относительно. И все неважно. Кроме этого бесконечного кризиса в головах. И города убийц.

Призрачный танец

Условный рефлекс повседневности гонит нас в несуществующую реальность. Наши деревья прорастают ветвями в осознанное не-существование. Выдуманные миры манят в свои раскаленные объятия. Мы бежим им навстречу, они иллюзорно испаряются в тяжком мареве.

Посреди улиц на маленькой площади раскинулась ярмарка. На фоне непрекращающегося движения беженцев и лихой игры выслеживающих их убийц она выглядит сюрреалистической фреской, обожествляющей безумие. Да так и есть.

Я иду между ярмарочных шатров и телег, пробираюсь в застывшей подобно желе толпе — осматриваю прилавки, вглядываюсь в людей и их тени. Что привело их сюда? Кому понадобился этот торг посреди океана безумия? Неужели даже на последнем ковчеге последние из выживших будут что-то продавать и покупать?

— Безусловно.

— Купля-продажа в крови…

— Смерть и ни капли любви…

Чьи это слова? Что за безнадежные рифмы? Кто тот незримый собеседник, чей голос, подобно звону комара, назойливо засел в голове?

Солнце висит в зените, выжигает город. Звон лопающихся струн катится по переулкам, скребется в окна домов. Пожиратель огня заглатывает сноп пламени и через секунду выплевывает его в толпу. Толпа ахает и расступается. Все словно позабыли, что смерть крадется по следу.

Останавливаюсь у одной из торговых палаток. Вокруг шевелятся, открывают рты и издают протяжные звуки призраки, армия призраков. Это последнее шоу для них. Скальды смерти сложат о них песни.

Я покупаю страшную маску у торговца с обожженным лицом. Торговец кивает в сторону пожирателя огня:

— Я и сам из их племени.

Понятно, откуда ожог. Я бы пошутил: мол, ты и сам из их плАмени, но не хочется. Маска вроде тех, что были у индейских жрецов, если я не ошибаюсь. Вокруг рта с нарисованными острыми клыками размазана подсыхающая кровь. Самое то, чтобы скрываться от рыщущих убийц. Ступивший под сень смерти для всех остальных не виден, а ее скупые на слова прислужники ценят такие штучки.

— Выбрал ремесло поспокойнее?

— Как знать, как знать…

Играет шарманка, звенят цимбалы. Обезьянка жонглирует апельсинами, скучающий дрессировщик крутит папироску с гашишем. На каруселях катается праздный люд, соломенные человечки, осоловевшие от собственной безнаказанности, осиротевшие от чужой подозрительности. Пусть веселятся — недолго им осталось.

— Как и тебе.

— Как и мне.

Мой незримый собеседник исчезает, я не слышу его голоса. Я отошел в сторону, за шатры и повозки, наблюдаю за толпой, кручу в руках маску. Маска тяжела, наливается в руках свинцовым грузом. Люди на ярмарке пляшут и поют. Надеваю маску.

Я вижу их, они — призраки, души тех, кого хоронят в глуши, подальше от людей, за кругом привычного, за обжитой землей. Они — призраки, блуждающие за краем ойкумены, знающие тайны, недоступные живым. Они все здесь, смотрят и ждут. Ждут и наблюдают.

Их много, и армии их прибывает. Ловко маскируются, я чувствую себя в очередной раз обманутым. Людей здесь давно нет — призраки торгуются с призраками. Смерть волной прошла по улицам, провозгласив торжество пустоты. Куда спешить — задаю я вопрос самому себе, — если конец для всех одинаков?

Будни — Песнь 4. Куплет 2

Возможно, однажды нам и придется ответить за все. Даже, скорее всего, придется. Мы слишком долго были убийцами, однажды настанет пора сыграть роль жертвы. Но пока что у нас еще есть шансы. Хотя бы пройти свой лабиринт до конца. Поэтому придется идти дальше, сквозь страхи и боль.

Боль. Она словно паутина оплела мою голову. В центре паутины — пульсирующий островок, который кроме как адом кромешным не назовешь. Кажется, там кончаются вообще все чувства, и только боль достигает максимальной концентрации, чтобы выплескиваться разрушительными волнами в мой мозг.

Я с трудом открыл глаза, яркий солнечный свет тут же ударил по ним, провоцируя очередной приступ резкой боли в голове. Черт! Я сжал зубы и сделал медленный поворот головы. В глазах немного помутнело, затем зрение вновь сфокусировалось.

Превозмогая боль, я осмотрелся. Кровать, шкаф, комната, окно. Сквозь стекло сочились солнечные лучи, рассеиваясь по горизонтальным поверхностям. Утро. Наверное, это было утро.

Я попытался идентифицировать место своего нахождения. Кровать и шкаф были мне не знакомы. Я сделал еще один поворот головы, чувствуя нарастающую боль в черепе, и увидел рядом