Песни/Танцы - Алексей Викторович Ручий

— Почему ты выбрала этот фильм? — перевел я тему.

— Мне показалось, что он интересный.

— Скорее всего, очередная эпическая история про американского супергероя.

— Возможно. Ты мог предложить другой фильм, если мой выбор тебе не понравился.

— Я не говорил, что он мне не понравился. Я просто предположил, что фильм достаточно предсказуемый.

— Это мы скоро увидим.

— Да, конечно. Вообще не бери в голову. Нормальный фильм, должно быть.

В молчании мы допили пиво. В это время как раз начали запускать в зрительный зал. Мы пошли занимать места.

Следующие полтора часа можно смело выкинуть из жизни. Фильм, как я и предполагал, оказался так себе. По сюжету один шпион становится обладателем секретной технологии, прячет образец где-то в Милане, а потом теряет память. Другой шпион — сногсшибательная брюнетка — должна в итоге отыскать и первого шпиона, и образец. Параллельно свои поиски секретной технологии проводит еще целая куча заинтересованных сторон: начиная с Коза Ностра и заканчивая русскими спецслужбами. Сказать по правде, где-то на середине я благополучно заснул.

Покинув зрительный зал, мы снова оказались в баре. Взяли еще по бокалу пива.

— Как тебе фильм? — спросила меня Юля.

— Не обманул моих ожиданий.

— В смысле?

— В смысле — обыкновенный американский боевик, поделка, коих тысячи. Копия копии.

— А по-моему — ничего.

— Главное, что тебе понравился.

— Не надо сарказма…

Я сделал глоток пива. Вообще я мог бы сказать Юле откровенно, что фильм — дерьмо и не стоит потраченного времени. Но тогда это в какой-то мере будет относиться и к ней, а, значит, потенциально может обидеть. Обижать ее я не собирался. Незачем рушить ее стереотипы. Она — птица другого полета, просто сейчас мы сидим на одной ветке. Но это не более чем случайность в этом странном мире.

— В любом случае это лучше, чем сидеть дома и умирать от тоски, — подытожил я.

— Ну да.

— Надоела зима. Дурацкое время года.

— Абсолютно согласна.

— Но здесь она длится очень долго.

— Ага.

На самом деле я не был до конца уверен, что лето здесь хоть сколько-нибудь лучше зимы. Тоску и апатию нагоняет не время года. Эти состояния диктует реальность. Бесконечная гонка за пустотой. Крушение иллюзий вместо приза. С одной стороны, совсем неплохо…

— Что собираешься делать? — спросила Юля.

— Сейчас?

— Да.

— Не знаю. Допью пиво и домой поеду. Может, напьюсь. А может, спать лягу. Никакой разницы на самом деле.

— Может, останешься? — Юлина ладонь легла поверх моей кисти.

— Ты этого хочешь?

Вопросы надо ставить ребром. Иначе вы никогда не дождетесь на них ответа. Того, который желаете услышать, по крайней мере.

— Да.

— Тогда, может, и останусь…

— Набиваешь себе цену?

— Не без этого.

— Я могу ее оценить и так. Я — женщина, а не девчонка какая-нибудь.

Это возможно. Даже наверняка. И тем не менее. Я не собирался строить с Юлей отношения, поэтому сохранить некоторую дистанцию было просто необходимо. Ей незачем рассчитывать на что-то большее. Меньше проблем ждет ее потом при соблюдении этого условия — вот и всего.

— И что мы будем у тебя делать?

— Все, что захочешь.

— Хочу слушать музыку.

— Это можно.

— И танцевать.

— И это — тоже.

— …и говорить о городе убийц.

— Сколько угодно.

— Тогда допиваем — и едем к тебе.

— Договорились.

Если разогнался до бешеной скорости — никогда не тормози. Разобьешься. Мчи вперед и не думай ни о чем. Рано или поздно мы все умрем. Время прожует нас и проглотит. Скажет: arrivederci. Пустит в расход. Поэтому вперед и только вперед.

Танец Света и Тьмы

— Вот ты думаешь, что есть разница между светом и тьмой, — говорит мне Человек-без-Глаз, — что свет — это хорошо, а тьма — это плохо, это страшно. Но что дает нам свет? Возможность увидеть, как все вокруг убого, серо и тошнотворно. Свет не дает нам ничего, кроме предопределенности. Тьма же, можешь мне поверить, — он указывает грязными пальцами на свое лицо, — дарит нам неизвестность. Она дарит нам тайну. Что лучше: предопределенность или тайна? Рабы всегда выбирают первое, если у них вообще есть выбор. Хотя так поступают и многие из тех, кто считает себя свободным.

Я смотрю, как сгущаются тени над Зиккуратом.

— Однако в предопределенности нет никакой красоты, она — пустая безделушка, и все. Можно поиграть и выкинуть. Если тобой не поиграют другие, более сильные, чем ты, и не выбросят тебя. Тайна же открывает куда больше путей и решений, но выбирать может только сильный. Вот ты — слабый. И я слабый. Мы все слабые. Но есть и другие — те, в отличие от нас, знают, чего хотят. Но здесь их мало.

Он шевелит складками кожи на месте глаз, человек, привыкший глядеть в темноту. Он знает, о чем говорит. Он прожил в городе убийц, Песке и Пепле, всю жизнь. Он слизывал кровь с алтарей после жертвоприношений. Он был ядом змеи, сочащимся из глубоких ран.

— Хотя и во тьме ты так же пуст, как в сиянии. Ибо ты умер еще до рождения. Я же говорю: разницы нет…

Бездомные ветры гремят кандалами по пустым переулкам. Я думаю о том, что он прав. Свет и Тьма. Свобода и Неволя. Пустые слова — и только. Мы рождаемся свободными, но время делает нас рабами.

Игры теней на стволе пистолета, который я сжимаю побелевшими пальцами. Только тени. Только они. Полутона, разбросанные по холсту реальности. Что бы мы знали о свете, не будь тьмы? Или наоборот. А по сути, без разницы. Ты должен пройти по нити с гордо поднятой головой только для того, чтобы заглянуть в глаза НИЧЕМУ. НИЧТО повсеместно. НИЧТО и является смыслом всего окружающего. Медленное поглощение.

Я думаю о том, что все мы в плену этого города лишь потому, что действительно нет никакой разницы между светом и тьмой. Мы не светлые и не темные, мы пустые. Приговоренные к пожизненным срокам за свою отчужденность и безразличие.

Убийцы кругом, мясники, которым нечего терять. Все, все мы — убийцы. Стреляющие в пространство, четвертующие мечты. Пригоршня песка в дрожащей ладони.

Проникновение из тьмы в свет, падение из света в тьму. По сути, между первым и вторым нет четкой границы, все разграничительные линии размыты и стерты, все поблекло, по неровностям и выступам бытия скачут лишь смешливые тени. Царство теней.

Мы обретаем свободу не тогда, когда выходим на свет, и уж тем более не тогда, когда погружаемся во тьму. Мы обретаем свободу, когда умираем. То есть уходим в царство СЕРЫХ теней. Не забудьте десятку тому парню, что переправит вас через Стикс.

Вчера кого-то убили. Целую семью. Неудивительно. Что они вообще забыли в этом городе? Почему не встретили смерть за его пределами, если все равно шли к ней? Это город обреченных, город посланцев смерти. Воистину тут нет ничего, кроме бесконечной тени, бросающей тень на саму же себя. Возможно, чума, бушующая за стенами Города, — это лучшее, что можно пожелать многим из тех, кто держит путь к Зиккурату.

Но нам бежать некуда. Мы и есть убийцы. Нас никто не ждет за пределами конгломерата, который мы облюбовали. Там лишь виселица или стена с солдатами, вскинувшими винтовки. Либо камера, стул, смертельная инъекция. Что там, что здесь — все одно, одни лишь тени.

— Ты понимаешь меня, парень, — говорит Человек-без-Глаз, — ты понимаешь меня. Отсюда нам некуда деться. Поэтому никакой разницы нет… Не теряй времени, ступай куда шел. К тем, кто хранит мертвые слова…

Если судьба вас случайно забросит сюда — бегите. Бегите куда глаза глядят, хоть самой смерти в лапы, главное — подальше отсюда. Вы — тени. Так что же вам делать среди таких же теней?

А мы начинаем свой последний переход к центру города. Нам-то нечего терять.

Будни — Песнь 4. Куплет 3

Конфуций говорил: трудно отыскать черную кошку в черной комнате, особенно если ее там нет. А как отыскать хоть толику смысла в мире, где продают для того, чтобы купить, а покупают исключительно ради того, чтобы продать? Потребление во имя потребления — вот основной порок нашего времени. Торговля чувствами, поедание красоты… Отсутствие перспектив. Странно, что никто еще не догадался продать солнце…

Приблизительно об этом я рассуждаю, глядя в окно на небо. Позади меня гудит как растревоженный улей офис фирмы «Профит». Я наливаю в кружку воды из кулера, продолжаю смотреть в окно. Солнечные лучи скользят по глади стекол в здании напротив — тоже бизнес-центре. Там, как и тут, идет