Одного человека достаточно - Эльс Бэйртен

– Именно, – отвечает она, – Дэли. Вот и не сокращай его до одной буквы.

Этьен громко кашляет.

– Думаю, мы можем сойтись на Лили, это уже звучит достаточно красиво. А что касается программы, возьмем то, что пела Жюльетта. В ее репертуаре все песни, что любит местная публика. Я уверен, ты с ними справишься, Лили, сейчас я их принесу.

И вот мы сидим вдвоем. Лили и я.

– А кто такая Жюльетта?

– Она тут пела в прошлом году.

– Почему вы ее опять не позвали?

– Мы звали. Но она больше не хочет.

– Ты нагнал на нее страху?

– Страху, я?

– Ну ты тут всем вставляешь по первое число.

Эта грубиянка смеется надо мной. Ты взрослый человек, Вилфрид, будь выше этого.

– Я тебе уже говорил, что я буду писать для газеты? О тебе тоже напишу. Мы нашли певицу, и она невероятная, вот что я напишу.

– Папа тоже так говорит. Лили, милая, ты просто невероятная.

Ее лицо мрачнеет. Неудивительно, с таким придурком, как ее отец.

Сперва строит из себя достойного человека, а потом раз – и сбегает, хлопнув дверью. Без объяснений. Она, должно быть, очень несчастное создание.

– Мама думает, он сейчас в Италии. Знаешь его сценический псевдоним?

Алессандро Дэлио, да. Она говорит, он всю жизнь ощущал себя наполовину итальянцем. Но он родом отсюда! Спрашивается, что он будет там делать, он же там ничего не знает. Знаешь, что мама говорит? Если сосуд полон, то из него льется через край, а папин сосуд полон. Чем же, спрашиваю я. Тоской по родине, ответила она. Представляешь? Как можно тосковать по чему-то, о чем ничего не знаешь? И знаешь, что еще она говорит? Что мы не должны его винить. Можно, я еще кое-что скажу? Я его все-таки виню. И она винит. Она и так целыми днями сидела в своем музее, а теперь она там еще и спит.

– Что она делает в музее?

– Работает. Она что, вам не сказала? В духе моей матери. Она думает, что вы не поймете. Какие спектакли она закатывает с этим своим музеем! В нем куча картин, и все они принадлежат государству, но она ведет себя так, словно они ее собственные! Мне надо присматривать за детками, вот как она о них говорит. Я вообще-то тоже ее детка, говорю я ей. Если есть желание, тебе можно со мной, отвечает она, я найду тебе работу в музее. Можешь в это поверить? Насколько надо быть дурой, чтобы мне такое сказать? Она моя мама, и если она меня совсем не понимает, то кто тогда поймет?

Я вижу, как она глотает слезы, но молчу. Я не хочу отвечать за ее слезы. Но она не плачет. Вдруг поднимает взгляд на меня, глаза ясные, как летнее небо.

– А ты так и не сказал, почему эта Жюльетта больше не хочет у вас петь.

Может быть, она не справляется?

– Она лучшая из лучших.

– Лучше меня? Тогда вы должны упросить ее. Где она живет?

Я качаю головой.

– Я жду ответа.

– Ты целовалась под ее окном.

Она сердито смотрит на меня.

– Только попробуй снова начать про этот поцелуй…

– Ты должна была видеть, как она сидит на стуле у окна. Ты же заметила, что с ней что-то не так?

– Правда? А что с ней?

– Ты не поймешь, ты слишком маленькая.

– Слишком маленькая, говоришь?

– Очень-очень маленькая, – улыбаюсь я.

Она вскакивает на ноги. Стоит передо мной со сжатыми кулаками.

– Ты прямо как моя мать, знаешь? Делаешь вид, что беспокоишься за меня, а на самом деле тебе плевать. Как будто я не вижу, что тут происходит. Ну и не рассказывай, мне больше не интересно. И знаешь что? Если хочешь певицу, пой-ка сам!

За ее спиной захлопывается дверь.

В следующую секунду появляется Этьен.

– Она ушла, – говорю я горестно, – и больше не хочет петь.

– Ты самый большой тупица из всех, кого я знаю. Так и напиши у себя в газете.

Большими шагами он выходит на улицу.

Я остаюсь сидеть. Один.

Самый большой тупица.