Ты самая любимая - Эдуард Тополь

— Держи.

— А это вкусно?

— Попробуй.

Она высунула язык, лизнула сгущенку и воскликнула от восторга:

— Вау!

— Тихо! — испугался он и зажал ей рот.

Но она больно куснула его пальцы и тут же стала лакать сгущенку языком, приговаривая:

— Ой, как вкусно! Ой!.. А я-то подумала, это знаешь что? Но это куда вкусней!.. А выглядит как мужская… Ой, как вкусно!.. И это есть в «Седьмом континенте»? Я завтра возьму тысячу банок!

Он протянул ей ложку:

— Вот ложка. Ложкой удобней.

Повертев ложку в кулачке, она зачерпнула ею сгущенку и отправила в рот.

— Вау! — плотоядно повторила она. — Действительно, так удобней! Как это называется? Ложка? Вы давно их придумали?

Глядя, как она ест, Пачевский осторожно спросил:

— А у вас там… на этой… на Венере… мужиков — что, совсем нет?

— Не-а…

— Никаких?

— Нет…

— А эти? Ангелы?

— Так они ж ангелы. У них ни борода не растет, ничего. От них нельзя забеременеть.

Он оцепенел, потом спросил с напрягом:

— А ты… Ты от меня забеременеть хочешь?

— Конечно! А зачем я сюда прилетела? Бог нам велел рожать. И у меня там дети — как забеременею, сразу к ним улечу, тут же… — Она доскребла в банке остатки сгущенки, вылизала ложку, облизнула губы и зажмурилась от счастья: — Ой, как вкусно! — Причмокнула языком и сладко — всем телом — прильнула к Пачевскому. — Можно, я тебя соблазню?

Он отпрянул и испуганно глянул на дверь:

— Здесь?! Ты с ума сошла!

Но она уже ластилась к нему и, медленно опускаясь на колени, шептала:

— Конечно, мой сладкий… Здесь… Здесь и сейчас…

Пачевский обмер, откинул голову и закрыл глаза.

Летом, в период отпусков, сотрудники издательства «Женский мир» работали каждый за двоих, и Пачевский совмещал свои обязанности с обязанностями экспедитора. То есть в фургоне с надписью «КНИГИ» колесил рядом с шофером по городу, развозя новые тиражи по книжным магазинам и уличным лоткам. Большие книжные магазины, вроде «Москвы» на Тверской и «Дома книги» на Ленинском проспекте, расплачивались, конечно, безналично и через банки, а уличные лотки и палатки — налом, который Пачевский складывал в свой потертый кожаный портфель. Летом уличная книжная торговля идет вдвое, а то и втрое лучше, чем зимой, к концу дня портфель становился тяжелым.

Приехав в издательство, Пачевский устало опускался на стул в своем кабинете-каморке, устало откидывал руки за голову и устало, в ожидании хозяйки, закрывал глаза. Но тут же и открывал их, косился на окно.

Однако никто в это окно не влетал.

С разочарованным вздохом Пачевский вставал, закрывал дверь своего «кабинета», открывал портфель, пересчитывал деньги, бумажными ленточками заворачивал их стопками по тридцать, пятьдесят и сто тысяч рублей и складывал в свой небольшой сейф.

В тот день все повторилось, как обычно, — поездка по душной и пыльной летней Москве, усталость и простая операция пересчета выручки и упаковки ее в сейф.

Но когда все было посчитано, за его спиной вдруг раздался негромкий восхищенный свист.

Он испуганно оглянулся.

Конечно, это Ангел с Небес.

— Вот здорово! Ты такой богатый! — сказала она, глядя на деньги. Он горестно усмехнулся:

— Если бы!

— Что значит «если бы»?

— Это не мои деньги.

— А чьи?

— Хозяйки издательства.

Пачевский собрался положить деньги в сейф, но она остановила его:

— Подожди! Зачем ей столько денег? — И каким-то легким, почти неуловимым жестом выхватила одну пачку.

Пачевский испугался:

— Стой! Что ты делаешь? — И попытался отнять деньги. — Отдай!

Но она совершенно необъяснимым образом перемещалась в пространстве, словно летала. И говорила при этом:

— Перестань! Мне здесь трудно летать — тут атмосфера.

— Отдай бабки, я сказал!

— Ничего с ней не случится, если мы возьмем немножко. Я не могу все время воровать в магазинах. Я хочу, как нормальный человек, пойти в приличный ресторан…

Пачевский не успел ответить — дверь открылась, и в его каморку вошла хозяйка.

— Паша, ты привез выручку?

— Да, конечно… — сказал Пачевский.

— Давай, мне некогда! — И хозяйка протянула руку за деньгами. — Сколько сегодня?

Пачевский, глядя через плечо хозяйки, сделал требовательный жест, и хозяйка удивленно оглянулась. Но там уже никого не было.

— Кому ты машешь? — сказала хозяйка.

— Нет, никому… — И Пачевский, подавив вздох, обреченно подвинул деньги по столу к хозяйке.

— Ты какой-то странный стал, — заметила она и спросила еще раз: — Сколько сегодня?

— Семьсот тысяч… — ответил Пачевский, пряча глаза.

— Маловато, — сокрушенно сказала хозяйка, сбросила, не считая, деньги в большой полиэтиленовый пакет и понесла в кассу.

А Ангел, стоя на сейфе, захлопала в ладоши:

— Ура! Вот видишь! Вот видишь! Она ничего не заметила! — И, швырнув вверх пачку денег, радостно заплясала: — Мы идем в ресторан! Мы идем в ресторан!..

Конечно, теперь он спал по ночам далеко не столь крепко, как раньше. И потому при первом же шорохе открыл глаза.

В темноте он сначала увидел только свечу, которую она внесла в спальню.

А уже потом — ее, Ангела с Небес.

Нужно отдать ей должное — в коротенькой и прозрачной ночной сорочке, сквозь которую, как у стриптизерш, просвечивали узенькие бедра и тоненькая ниточка стрингов, она была так соблазнительна, как никогда раньше.

Ладошкой прикрывая трепыхающееся пламя свечи, она подошла к кровати.

Пачевский, онемев от ее наглости, скосил глаза на жену.

Но жена, отвернувшись от него, спала на боку.

А Ангел, поставив свечку на тумбочку рядом с будильником, нырнула в постель к Пачевскому.

— Ты с ума сошла! — без голоса прошептал он, осипнув от страха.

— Ничего подобного! — ответила она в полный голос и свободно потянулась в постели. — Ой, как тут мягко!..

— Ты не можешь тут спать…

— Конечно, не могу. Спать с таким мужчиной глупо. — И она прильнула к нему всем телом, повела рукой по его груди… по животу… и еще ниже…

— Перестань! — сказал он. — Исчезни!