Под сенью Молочного леса - Дилан Томас

Лесли тихо сказал:

— Может, она отпустит нам в кредит?

— Терпение, парень, — прошептал я. — Подожди, пока она раздобрится.

Но барменша услышала и подняла глаза. Она увидела меня насквозь, достигая взглядом истока моей коротенькой жизни и того самого ложа, на котором я родился, и покачала золотоволосой головой.

— Не знаю, в чем дело, — сказал Лесли, когда мы шли по Крымской улице под дождем, — но сегодня у меня душа не на месте.

— Сегодня самый печальный на свете вечер, — сказал я.

Вымокшие, мы сиротливо остановились поглядеть на афиши возле кинотеатра, который мы называли «Драная киношка». День за днем, год за годом мы устраивались на краешках жестких сидений в промозглой, но укромной мерцающей темноте, сначала с полными горстями ирисок и арахиса, которым щелкали вместо немых винтовок, а потом с сигаретами: это были сногсшибательные дешевые сигареты, когда глотали их дым, начинался такой кашель, что, казалось, сердце превратится в пепел.

— Давай зайдем, навестим Лона Чейни, — сказал я, — и Ричарда Талмаджа, и Милтона Силлза, и… и Ноя Бири, и Ричарда Дикса… и Хитрюгу Саммервиля, и Крикуна Гибсона.

Мы оба вздохнули.

— Где ты, улетевшая юность? — сказал я.

Мы тяжело зашагали дальше, упрямо ступая, обрызгивая прохожих.

— Открой зонтик, — сказал я.

— Он не открывается. Попробуй.

Мы взялись за него вместе, и зонтик вдруг наполнился ветром, спицы пронзили мокрый покров, ветер заплясал на его клочьях, и он забился над нами, как раненая механическая птица. Мы пытались втянуть его обратно: еще одна невидимая спица взвилась сквозь рваные перепонки. Лесли потащил его за собой по тротуару, как подстреленного.

Девчонка, которую звали Далси, семенила в сторону «Драной киношки», она крикнула нам «Привет», и мы подошли к ней.

— Ужас, что сейчас случилось, — сказал я. Когда этой дурехе было лет пятнадцать, волосы у нее были, как солома, и мы ей наврали, что они станут виться, если съесть мыло. Лес принес кусок из ванной, и она сжевала его.

— Я знаю, — сказала она, — вы сломали свой зонтик.

— А вот и нет, — сказал Лесли. — Это вовсе не наш зонтик. Он упал с крыши. Сама потрогай, — сказал он. — Сразу ясно, что он упал с крыши.

Она робко взяла зонтик за ручку.

— Там кто-то стоит и бросает зонтики, — сказал я. — Это неспроста.

Она захихикала, но вдруг замолчала и явно встревожилась, когда Лесли сказал:

— Мало ли, что. Потом полетят палки.

— Или швейные машинки, — сказал я.

— Ты подожди тут, Далси, а мы пойдем узнаем, — сказал Лесли.

Мы поспешили по улице, повернули за угол, продуваемый ветром, и побежали.

Возле кафе Рабиотти Лесли сказал: «Нехорошо получилось с Далси». Больше мы никогда не вспоминали об этом.

Промокшая девушка стремительно промелькнула мимо. Не сговариваясь, мы пошли за ней. Длинноногая, она легко добежала до Инкерман-стрит и свернула в переулок Парадиз, а мы шли за ней по пятам.

— Не понимаю, зачем мы ходим за ними, — сказал Лесли, — идиотизм какой-то. Все равно никуда не приходишь. Только идешь до самого дома и начинаешь заглядывать в окно и смотреть, что они делают, но почти у всех задернуты шторы. Спорим, больше никто такого не вытворяет.

— Откуда ты знаешь? — сказал я.

Девушка свернула к арке Святого Августа, где не было видно конца туману, сквозь который просвечивали фонари.

— Люди всегда идут за людьми. Как ее зовут?

— Гермиона Уэзерби, — сказал Лесли. Он никогда не ошибался с именами. Гермиона казалась болезненно тонкой, точеной, и шла стремительной спортивной походкой, переполненная любовью, неуязвимая для дождевых жал.

— Ничего нельзя угадать. Нельзя угадать, что тебя ждет. Может быть, она живет в огромном доме со всеми своими сестрами…

— Сколько их?

— Семеро. И все влюблены. А когда она приходит домой, они наряжаются в кимоно и лежат на диванах, слушая музыку, и только и ждут, что придет кто-нибудь вроде нас, такой же одинокий, и они все будут щебетать вокруг нас, словно скворушки, и наденут на нас кимоно, и мы никогда не уйдем из этого дома, до самой смерти. Там, наверное, так красиво, и мягко, и шумно, как в теплой ванне, куда насыпали птиц…

— Я не стану плескаться в ванне с птицами, — сказал Лесли. — А вдруг мы увидим, как она перережет себе горло, если не задернут шторы. Мне все равно, что будет, лишь бы что-нибудь интересное.

Она повернула за угол, на проспект, где вздыхали подстриженные деревья и сияли уютные окна.

— Обойдусь без облезлых перьев в корыте, — сказал Лесли.

Гермиона спешила к тринадцатому номеру на набережной.

— И правда, можно разглядеть берег, — сказал Лесли, — особенно в перископ.

Мы ждали на противоположном тротуаре под пузырящимся фонарем, пока Гермиона открывала дверь, потом на цыпочках пошли по дорожке, посыпанной гравием, и очутились за домом, напротив окна без штор.

Мать Гермионы, кругленькая, кроткая, похожая на сову женщина в переднике встряхивала над газовой плитой сковороду с жареной картошкой.

— Я проголодался, — сказал я.

— Тише!

Мы прильнули к краю окна, как только Гермиона вошла в кухню. Она оказалась немолодой, выглядела лет на тридцать, у нее были светло-каштановые короткие волосы и большие серьезные глаза. Она носила роговые очки и была одета в скромный твидовый костюм и белую блузку с нарядным бантом. Она как будто старалась походить на секретаршу из мелодрам, и ей стоило только снять очки, сделать прическу и разодеться в пух и прах, чтобы превратиться в неотразимую даму, от которой у ее босса Уорнера Бакстера захватило бы дух, и он бы тут же посватался и женился на ней; но без очков Гермиона вряд ли отличила бы Уорнера Бакстера от какого-нибудь монтера.

Мы стояли так близко к окну, что слышали шипенье картошки.

— У тебя был удачный день в конторе, милая? Что за погода, — сказала мать Гермионы, терзая сковороду.

— А как ее зовут, Лес?

— Хетти.

Все в этой теплой кухне, от банки с чаем и стоявших на полу старинных часов с маятником до полосатого кота, который урчал, как закипающий чайник, было в меру славным и унылым.

— Мистер Траскотт вел себя ужасно, — сказала Гермиона, надевая тапочки.

— Где ее кимоно? — спросил Лесли.

— Прекрасный чай, выпей чашечку, — сказала Хетти.

— Все прекрасно в этой старой дыре, — сказал Лесли ворчливо. — Где же семеро сестриц-скворушек?

Дождь полил сильнее. Он захлестывал почерневший задний двор и маленькую, уютную конурку дома, и нас, и съежившийся, притихший город, где в гавани «Мальборо» подводное пианино бренчало мелодию «Дэйзи», и бесшабашные, крашеные хной женщины взвизгивали, отхлебнув портвейна.