Под сенью Молочного леса - Дилан Томас

— Вы берете мальчишку? — спросил мистер Бенджамин Франклин, когда мы уже влезли в шарабан. Он посмотрел на меня с откровенным ужасом.

— Мальчишки — это отвратительно, — проронил мистер Уизли.

— Он за него не платил, — вставил Уилл Сентри.

— Для мальчишки места нет. И потом, их в шарабанах вечно укачивает.

— И тебя тоже, Энох Дэвис, — ответил дядюшка.

— С таким же успехом можно брать с собой и женщин.

По тому, как было произнесено это слово, стало ясно, что женщины гораздо хуже мальчишек.

— Уж лучше, чем брать дедушек.

— Дедушки — это тоже отвратительно, — сказал мистер Уизли.

— А что мы с ним будем делать, когда остановимся подкрепиться?

— Я дедушка, — добавил мистер Уизли.

— До открытия осталось ровно двадцать шесть минут, — заорал старичок в панамке, не глядя на часы. Про меня они тотчас забыли.

— Молодчина! — закричали они мистеру Кадвалладуру (а это оказался он), и шарабан тронулся в путь по улице нашего городка.

Несколько хмурых женщин с порогов своих домов мрачно смотрели вслед удалявшемуся шарабану. Какой-то малыш помахал нам ручкой, но мать наградила его оплеухой. Было чудесное августовское утро.

Мы выехали из городка, переехали через мост и поднимались уже по холму к Стиплхэтскому лесу, и вдруг мистер Франклин, держа в руках список, громко закричал:

— А где старина О. Джонс?

— Где старина О.?

— Старина О. остался.

— Без старины О. мы ехать не можем.

И, хотя мистер Уизли шипел всю дорогу, мы повернули и поехали обратно в городок, где на пороге «Принца Уэльского» старина О. Джонс терпеливо ждал, покинутый всеми, с холщовой сумкой в руках.

— Мне вовсе не хотелось ехать, — заявил старина О. Джонс, когда они втащили его в шарабан, похлопывая по спине, усадили на сиденье и всучили в руки бутылку, — но я ведь езжу всегда.

И мы покатили через мост, вверх по холму, в зеленых потемках леса, по пыльной дороге, и мимо мелькали ленивые коровы и утки. Вдруг мистер Уизли заорал:

— Остановите омнибус! Я оставил зубы на камине!

— Ну и что? — ответили ему. — Вы же никого кусать не собираетесь. — И ему дали бутылку с соломинкой.

— А если я захочу улыбнуться? — спросил он.

— Нет, нет, только не вы, — ответили ему.

— Который час, мистер Кадвалладур?

— Осталось двенадцать минут! — прокричал им в ответ старичок в панамке, и все в один голос начали поносить его.

Шарабан остановился у дверей «Горной овцы» — маленькой, неказистой таверны, соломенная крыша которой напоминала парик, изъеденный стригущим лишаем. На флагштоке у мужской уборной развевался флаг Сиама. То, что флаг был сиамским, я знал по сигаретным коробкам. Хозяин таверны стоял на пороге, приветствуя нас с улыбкой прикинувшегося овечкой волка. Это был долговязый поджарый мужчина с гнилыми зубами, сальными завитками на лбу и сверлящим взглядом.

— Какой чудесный летний день! — произнес он и тронул завиток когтистой лапой.

Точно так же он обратился к горной овце прежде, чем сожрать ее, подумал я про себя. Честная компания, блея, высыпала из повозки и кинулась в таверну.

— Присмотри-ка за шарабаном, — сказал мне дядюшка, — чтоб никто его не увел.

— Да некому тут его увести, — ответил я, — разве что коровам. — Но дядюшка уже самозабвенно трубил в свой рог внутри таверны.

Я смотрел на коров, а они на меня. Больше нам просто ничего не оставалось. Три четверти часа тянулись, как долгая тягучая туча. Солнце бросало свои лучи на пустынную дорогу, забытого, никому не нужного мальчишку и коров с бездонными, как озера, глазами. Компания в темноте таверны была уже до того переполнена счастьем, что била посуду. Бретонец из «Лукового Шони», в берете, со связкой луковиц на шее, подкатил на велосипеде и остановился у дверей.

— Quelle un grand matin, monsieur[7]— сказал я.

— Ба, да тут французы! — воскликнул он.

Я пошел за ним по коридору и заглянул внутрь. Участников поездки я узнал с трудом. У всех изменился цвет кожи. С лицами из свеклы, ревеня и переспелой арбузной мякоти они с гиканьем отплясывали в темной, застланной дымом комнате, словно чудовищно постаревшие сорванцы, а посредине раскачивался дядюшка, состоящий из рыжих усов и множества животов. На полу лежали разбитый бокал и мистер Уизли.

— Всем налить! — орал Боб Скрипач, избежавший наказания маленький человечек с ясными синими глазами и пухлой улыбкой.

— Кто обокрал сироток?

— Кто продал собственного малютку цыганам?

— Доверишься старику Бобу — он доведет тебя до беды.

— Издевайтесь, издевайтесь на здоровье, — усмехаясь, приговаривал Боб Скрипач, — я вас всех прощаю.

Из духоты и галдежа неслись крики:

— Где старина О. Джонс?

— Где ты, старина О.?

— Он на кухне, готовит себе обед.

— Уж про обед-то он никогда не забудет.

— Молодчина.

— Выходи-ка, подеремся!

— Не сейчас, попозже.

— Нет, сейчас, пока я в запале.

— Посмотрите-ка на Уилла Сентри, он прямо подметки рвет.

— Посмотрите, какие он кренделя выписывает!

— Посмотрите-ка на мистера Уизли, вон — разлегся барином на полу.

Шипя, как гусь, мистер Уизли поднялся с пола.

— Этот мальчишка нарочно толкнул меня, — сказал он, ткнув в меня пальцем.

Я предпочел выскользнуть по коридору на дорогу, к ласковым, добрым коровам.

Время плыло медленно, коровы пялились на меня, я кинул в них камень, и они, не переставая пялиться, поплелись прочь. Потом из таверны выкатился дядюшка и, надуваясь, как шар, затрубил в свой рог, и тогда из дверей с шумом вывалились все остальные. Они выпили в «Горной овце» все до капли, мистер Уизли выиграл связку луковиц, которую человек из «Лукового Шони» предложил для розыгрыша в таверне.

— Какой толк в луковицах, если зубы остались на каминной полке, сказал он.

Я посмотрел в заднее окошко громыхающего шарабана и увидел, как таверна становится все меньше и меньше. А флаг Сиама на флагштоке у мужской уборной развевался теперь на середине мачты.

«Голубой бык», «Дракон», «Звезда Уэльса», «Кислые гроздья», «В объятьях пастуха», «Абердовейские колокола» — мне ничего другого не оставалось в этом взбесившемся августовском мире, как запоминать названия всех таверн, где останавливалась честная компания, и караулить шарабан. И всякий раз, когда шарабан проезжал мимо таверны, мистер Унзли начинал кашлять, как старый козел, и кричать: Остановитесь! Я задыхаюсь, я сейчас умру! И все мы послушно выходили из шарабана.