Земля имеет форму чемодана - Владимир Орлов

А и сам Куропёлкин не знал, где он теперь.

И в какую сторону гнать велосипед, то есть грести запасным веслом, нынче уже дворницким скребком кыргыза Чолпона, он не знал.

Да и надоело ему путешествие.

А очень скоро он попал в зону необъяснимой мути (мути ли, облака ли какого, богатого наркотическими парами — от конопли, маковых семян, от листьев коки или от вредностей химии, либо ещё чего-то, ему неведомого?), и представления о дальнейших его хождениях по морям и океанам стали совершенно смутными. Хотя, конечно, что-то он всё же соображал. Муть — смутное — смута в нём соединились. И он посчитал, ради простоты восприятия собственного соображения, что выпил в моменты благодушия какую-то смутную дрянь.

Слово «палёное» Куропёлкин не употреблял. Его придумали несведущие люди.

Но что-то он выпил, несомненно, смутное (или смутившее его) из дармовщины первого дня его странствия на парковой скамье «Нинон» (тогда ему было будто бы всё равно — странствия куда и зачем, теперь же в мгновения прояснений мыслей эти «куда и зачем» Куропёлкина беспокоили). Куда и зачем? И что ждёт его по прибытии на твёрдости суши?

Может, и не надо никуда плыть?

Первый опустошённый им сосуд Куропёлкин выбросил за борт ради украшения дна. И, несмотря на сомнения, остались в его памяти слова этикетки: «Великоустюжский ром».

Великий Устюг, радующий людей поблизости от Котласа и Сольвычегодска, километрах в сорока от них, а стало быть, и доступный для жителей Волокушки, содержал не только Дедов Морозов и ёлочных Снегурочек с их почтовыми отделениями и бумажными складами детских иллюзий, но и, породив, отправил в дороги дальние многих известных мореплавателей и открывателей новых земель. Были на то причины. Любопытствующий посетитель музеев в Сольвычегодске и Устюге Куропёлкин, естественно, не мог не знать их имена. И сейчас их не забыл. Ерофей Хабаров, Семён Дежнёв, обогнувший Чукотку, Владимир Атласов, погулявший по Камчатке, Василий Шилов, сообщивший миру об Алеутских островах. И им в студёных водах не благосодействовали ни удивительные штили, ни горячие пески под пальмами.

Но в пору Семёна Дежнёва не было Менделеева. И, стало быть, не было водки. Однако мореходы, особенно в ледовитых водоёмах, дабы не удручить организмы хворями, да и просто для бодрости духа, вынуждены были согревать себя. И отчего же им было не допустить к целебному употреблению проверенный открывателями Америки напиток? Так что не следовало относиться с сомнением к этикетке «Великоустюжский ром». (Но были ли во времена Дежнёва этикетки? Вряд ли…) Не важно. И Куропёлкин, со страстью фаната и земляка выгораживая добродетели Великого Устюга, считал, что дрянь он, по рассеянности, употребил лишь после приставания (непредвиденного) к нему акулы. Хотя, казалось бы, не могло быть во вселенной такой дури, какая была бы способна сокрушить организм и порядок мыслей тихоокеанского моряка. На гранитах выбито: «Всё пропьём, но флот не опозорим!».

Оставалось думать, что его и впрямь занесло в параллельный мир.