Цыпочка - Дэвид Генри Стерри

Когда придет мой конец, я знаю, что меня назовут обычным жиголо, и жизнь продолжится без меня.

Юлий Браммер

в переложении Ирвинга Цезаря

Мои разбитые суставы адски болели, но я припарковал свой мотоцикл и оставил его стоять в гордом одиночестве. Я больше не прикасался к пейджеру. Его просто не было. Я больше не работал на Санни.

Стемнело, а я, как животное, пугался каждого звука, раздававшегося на голливудской боковой улочке. Теперь я понимал, как чувствуют себя те, кто находится в списке десяти разыскиваемых ФБР преступников. Мне казалось, что за каждым деревом кто-то скрывается, кто-то выглядывает из-за каждого угла, стараясь незаметно подкрасться ко мне и схватить за воротник. Я никак не мог привести в порядок дыхание. Как бы мне хотелось иметь пистолет. Я задумался о том, где можно его достать. Санни точно знает. О черт. Санни. Теперь он будет меня ненавидеть. После всего того, что он сделал для меня, я просто кинул его. Но, по правде говоря, он это заслужил.

Ну и ладно важно.

Неожиданно одна из машин довольно быстро проехала мимо меня и стала парковаться на той стороне улицы, по которой я шел. Я спрятался за угол какого-то здания. Двое накачанных парней, очень похожих на сотрудников «Голливудского агентства по найму», быстро вышли из машины и направились в мою сторону. Один из них полез в карман за пистолетом. Вот дерьмо. Я уже начал мысленно прощаться с жизнью, когда он вытащил из кармана ключи. Пистолета не было. Пистолет был только в моей голове. Он оказался всего лишь порождением больного воображения, но был заряженным, снятым с предохранителя, а мой собственный палец медленно нажимал на курок.

Черт, я должен держать себя в руках. Морж остался валяться на полу. Дерьмо, как же это произошло со мной? Хотя… Я ведь сам позволил этому случиться. Но я не хотел уезжать из дома. Это не моя вина, что у моего отца был нервный срыв. Я не виноват, что моя мать была так занята своей новой любовью, что не хотела меня видеть. Разве это моя вина? Нет, черт побери.

Ну и ладно.

Морж просто получил чуть больше унижений и наказаний, чем было оплачено. Кроме того, он получил ценный урок — не стоит нанимать проблемную молодежь для удовлетворения своих извращенных потребностей. Может быть, этот прискорбный случай изменит его жизнь, и он станет полезным членом общества. Черт, возможно, я даже оказал услугу этому парню. Да и потом, кому он об этом расскажет? Полицейским? А что он им скажет? Что заплатил цыпочке, чтобы тот унижал его, а ситуация немного вышла из-под контроля? Нет, я не думаю, что он заявит в полицию.

Я хотел во всем признаться своей девушке. Я был готов пройти таинство крещения в святых водах Кристи.

И я побрел по улице, уверенно направляясь к ее маленькому бунгало. Когда я постучал в дверь, мне никто не ответил. Других планов у меня не было. Возможно, мне стоило посидеть на ступеньках и подождать, когда она вернется. Я так и решил. На всякий случай постучал еще раз. Ответа не было. Черт.

Я присел на ступеньки перед ее дверью, готовый ждать всю свою жизнь, если понадобится. Но, как только я присел, дверь неожиданно распахнулась.

Я посмотрел наверх. Это была Кристи. Господи, как я любил эту девушку.

Она растерялась, никого не увидев перед дверью. Она явно слышала стук, но никого не ждала. Никого и не было.

Чувство вины захлестнуло меня с головы до ног. Почему я предал ее? Это было ужасно. Я ощущал себя полным кретином и сволочью. Мне не надо было идти по вызову к Моржу. Не надо было избивать этого несчастного извращенца.

Если бы все «если бы да кабы» стали горшками и кастрюлями, то нищие давно превратились бы в королей. Так любила приговаривать моя мать.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, Кристи посмотрела вниз и, увидев меня, застыла с каменным выражением на потемневшем лице.

Стыд ужалил меня, как пчела.

* * *

Моя мать пережила шестидесятые в домохозяйках, и она определенно не собиралась посвятить семидесятые стирке и приготовлению пищи для человека, который давно стал для нее чужим.

В те времена как раз поднимало голову женское движение, и, крича о себе на каждом углу, оно двигалось вперед и набирало силу. Женщины требовали равенства, спорили с мужчинами и сжигали лифчики в городах и деревнях.

«Наши тела», «самостоятельность» — эти слова все чаще и чаще раздавался в нашем доме. Мы свободны, чтобы быть самими собой. Мамочки тоже люди. Люди, не лишенные чувств.

И у них есть все права заявлять об этом.

* * *

— Чего ты хочешь? — спросила Кристи ледяным тоном.

У меня кровь застыла в жилах. Еще совсем недавно она смотрела на меня так дружелюбно.

— Кристи, пожалуйста… Прости меня. Мне очень жаль. Дай мне всего пять минут, пожалуйста… — рассыпался я в извинениях.