Поезд сирот - Кристина Бейкер Кляйн

У Нильсенов двухэтажный дом в колониальном стиле, желтый, с черными ставнями и длинной заасфальтированной дорожкой, которая ведет к парадной двери. Стоит дом на тихой улочке в нескольких кварталах от центра. Внутри все устроено по кругу: из солнечной гостиной справа попадаешь в кухню у задней стены, из нее – в столовую, а там обратно в прихожую.

Мне выделяют большую комнату наверху, она выкрашена в розовый цвет, окно выходит на улицу; у меня даже своя ванная с большим фарфоровым умывальником, она выложена розовым кафелем, на окне – веселенькая белая занавеска; трубы тоже розовые.

Вещи, о которых я никогда даже и не мечтала, мистеру и миссис Нильсен представляются само собой разумеющимися. Во всех комнатах вентиляционные отверстия, забранные стальными решетками с черным орнаментом. Водогрей включен даже тогда, когда никого нет дома, – вернувшись с работы, им не нужно ждать, что вода нагреется. Дом убирает женщина по имени Бесс, она же раз в неделю стирает белье. Холодильник набит молоком, яйцами, сыром, соками; миссис Нильсен подмечает, что именно мне нравится из еды, и начинает покупать этого побольше: овсянку на завтрак, например, а еще фрукты, включая и экзотические – апельсины и бананы. В аптечке я обнаруживаю аспирин и настоящую покупную зубную пасту, в шкафчике в прихожей – чистые полотенца. Мистер Нильсен сообщает мне, что каждые два года меняет машину на новую.

Утром в воскресенье мы отправляемся на службу. Лютеранская церковь Благодати отличается от тех храмов, которые мне доводилось видеть раньше: незатейливое белое здание со шпилем, арочными готическими окнами, дубовыми скамьями, скупо украшенным алтарем. Службу я нахожу умиротворяющей: проверенные временем гимны, проповеди кроткого, сутулого священника в основном о добродетели и хороших манерах. Мистер Нильсен и другие прихожане ворчат по поводу органиста: то он задает такой быстрый темп, что приходится проглатывать слова, то вдруг замедляет его так, что пение становится совсем заунывным, а еще почти не снимает ноги с педали. Впрочем, в открытую никто не возмущается – просто поднимают брови по ходу пения и пожимают плечами.

Мне нравятся наставления о том, что каждый должен делать все, что может, а к ближним относиться по-доброму. Нравится пить после службы кофе с миндальным тортом и коричным печеньем – его подают в ризнице. Нравится, что все объединяют меня с Нильсенами, их, судя по всему, считают почтенными, добропорядочными гражданами. Впервые за всю мою жизнь чужое одобрение дотягивается до меня, обволакивает.

Жизнь у Нильсенов течет тихо, упорядоченно. Шесть дней в неделю, в пять тридцать утра, миссис Нильсен встает готовить мужу завтрак, обычно яичницу и поджаренный хлеб; в шесть он уходит открывать для фермеров магазин. Я должна собраться и выйти из дому без пятнадцати восемь – до школы десять минут пешком; это кирпичное здание, здесь занимаются шестьдесят учеников, разделенных на классы.

В первый мой день в этой новой школе учительница пятого класса мисс Бушковски попросила всех нас, числом двенадцать, представиться и перечислить несколько своих хобби.

Я понятия не имею, что такое «хобби». Но мальчик передо мной говорит: стикбол, – а девочка перед ним: марки. Поэтому, когда очередь доходит до меня, я отвечаю: шитье.

– Как замечательно, Дороти! – говорит мисс Бушковски. – И что ты любишь шить?

– В основном одежду, – сообщаю я одноклассникам.

Мисс Бушковски ободряюще улыбается:

– Для своих кукол?

– Нет, для дам.

– Ну надо же! – говорит она преувеличенно бодрым голосом, из чего я заключаю, что большинство десятилетних девочек, похоже, не шьют одежду для дам.

Я начинаю приноравливаться к новой школе. Одноклассники видят, что я приезжая, но время и старания помогают мне полностью избавиться от нездешнего выговора. Я подмечаю, что носят мои ровесницы, как причесываются, о чем говорят, и стараюсь перестать быть чужачкой, завести друзей, стать как все.

В три часа, сразу после занятий, я иду в магазин. Он представляет собой большое открытое пространство, разделенное на ряды: в дальней части аптека, в передней – кондитерский отдел, одежда, книги и журналы, шампуни, молоко, продукты. Моя работа – расставлять товар по полкам и помогать с инвентаризацией. Когда покупателей много, я встаю на кассу.

От кассы мне видно, с какой тоской некоторые детишки – те, кто бочком заходит в магазин и надолго застревает у полок с конфетами, – смотрят на полосатые леденцы; в глазах у них неутоленный голод, который я прекрасно помню. Я спрашиваю мистера Нильсена, не против ли он, если я иногда буду покупать им конфеты из своих денег, а он смеется:

– Действуй по своему усмотрению, Дороти. Денег я с тебя высчитывать не буду.

Миссис Нильсен уходит из магазина в пять, чтобы приготовить ужин; иногда я возвращаюсь домой с нею, иногда остаюсь и помогаю мистеру Нильсону свернуть дела. Он всегда уходит с работы в шесть. За ужином мы говорим про погоду, мои домашние задания, дела в магазине. Мистер Нильсен – член торговой палаты, так что в беседе часто всплывают планы и предложения, как подстегнуть деловую жизнь в нынешней, как он выражается, «безалаберной» экономической ситуации. Поздно вечером мистер Нильсен сидит в гостиной за конторкой, приводя в порядок бухгалтерские книги, а миссис Нильсен готовит нам обед на завтра, наводит порядок на кухне, делает всякое прочее по хозяйству. Я помогаю ей вымыть посуду, подметаю пол. Когда с делами покончено, мы играем в шашки или в червы, слушаем радио. Миссис Нильсен учит меня вышивать; она трудится над изящными подушками для дивана, я мастерю чехол для табуретки с узором из цветов.

В магазине одним из первых мне дали задание развесить рождественские украшения. Мы с миссис Нильсен притащили из кладовой в подвале коробки со стеклянными шариками, фарфоровыми игрушками, ленточками, блестящими бусами. Мальчикам-посыльным, Адаму и Томасу, мистер Нильсен велел съездить за город и срубить елку для витрины; всю вторую половину дня мы украшали ветками и красными плюшевыми бантами вход в магазин, наряжали елку, обертывали пустые коробки фольгой, обвязывали ворсистой лентой и шелковым шнуром.