Игра в Иную Реальность. Хранитель - Александра Крючкова

Декабрь 1988. Москва

По вечерам перед сном я захожу к маме. Её только что в очередной раз выписали из больницы, и теперь она обосновалась в большой комнате, а я сплю у себя одна. Мама почти совсем не встаёт. К ней каждый день приходит врач и колет наркотики, но и они уже не помогают – она говорит, что больше не в состоянии терпеть бесконечную адскую боль во всём теле. И мне больно смотреть в её огромные бездонные чёрные глаза, которые раньше были карими.

Все говорят мне, что мама скоро поправится. Я хочу им верить на уровне Сознания, но моё Подсознание уже давно знает правду.

– А ты пишешь стихи, Алиса? – внезапно спрашивает мама.

Я молча киваю. Я не хочу её огорчать, помня о том дне, когда она запретила мне писать, но я не способна ей врать.

– Прочитай, что ты написала, последнее, – отрешённо просит она.

Я иду в свою комнату и возвращаюсь с листочком, сажусь рядом с ней на кровати и молчу.

– Прочитай, – спокойно говорит она. – Я не буду тебя ругать…

– Я написала про… похороны папы…

– Но ты же на них не была, – таким же ровным голосом произносит мама.

– Я не сама пишу стихи… Они ко мне приходят…

– А тебе когда-нибудь снился папа?

– Нет…

Он умер, когда ему было тридцать шесть, а мне четыре. Я почти совсем его не помню. Всего пару фрагментов из детства, очень туманно. Вот мы на даче, обедаем. Бабушка разливает суп по тарелкам. Папа говорит, что хорошо бы сорвать зелени с грядки. Я бегу в «огород». Пока собираю, мою, возвращаюсь за стол, папа уже всё съел, а я так старалась… Потом мы идём в лес и играем в «шишко-стрелялки». Возвращаемся, и я прыгаю у него на животе. Мама говорит, что папе больно, а мне весело.

До его смерти я ходила в детский сад на пятидневку. Возможно, поэтому совсем ничего больше не вспоминается.

Папа часто уезжал по работе в длительные командировки за границу. Он был разведчиком и даже встречался лично с Андроповым. Это я узнаю уже после его смерти. Мы будем смотреть с мамой «Семнадцать мгновений весны», она скажет: «Твой папа был как Штирлиц». У меня сохранились его письма мне и маме из последней командировки в Америку.

Потом помню, что долго его не вижу и он не приезжает. Периодически спрашиваю маму, где он. Однажды мы идём с ней домой, и она произносит: «Папа умер, он больше никогда не придёт». Я начинаю смеяться. Мама ужасается, спрашивает, почему я смеюсь. Я отвечаю: «Люди же никогда не умирают…»

Мама говорит, что его последние слова были обо мне. Он сказал, что я скоро умру, и как я умру, и чтобы мама меня спасла. Мама считала, что он бредил. Но когда через семь лет после его смерти и практически в день его рождения я действительно умерла, неужели она так и не поверила в то, что будущее можно увидеть? И не просто увидеть, а… изменить…

Он умер внезапно, незадолго до того, как мы втроём собирались уехать на несколько лет в другую страну. Родственники считают, что его отравили «долгоиграющим» ядом. Я знаю, что это действительно так. Да и те, кто работал с ним в последней командировке, скоропостижно скончались после возвращения в тот же год, и их смерти окутаны легендами.

У меня мало его фотографий. В детстве я была очень похожа на него.

– Он приснился мне сегодня… – спокойным голосом произносит мама, видимо, прокручивая сон на внутреннем экране. – Будто у нас снова свадьба…

– Ты говорила, что сны обманчивы и им нельзя верить…

– Ладно, читай…

И я читаю ей это стихотворение. Одно из немногих, которые позже уцелеют из тьмы чёрных стихов, написанных мною с того момента до 1993 года. Тогда, в 1993-м, перечитывая его, я вдруг обращу внимание на последние две пророческие строчки. А сейчас я просто читаю маме то, что услышала и записала, не вникая в смысл:

– «Пахнет свежею землёю, пахнет смертью и цветами, а душа твоя – на воле, но в душе ты будешь с нами. Пахнет чёрною печалью, и слезами, и тоскою, ты – не здесь, я это знаю, но я знаю: ты – со мною. Пахнет залпом из орудий, пахнет серою шинелью, а тот холмик будет, будет вновь усыпан вечной елью…»

Мама выслушивает молча. И долго, так же молча, смотрит куда-то вдаль. Потом вдруг произносит:

– Принеси мне ножницы.

Я иду за ножницами и возвращаюсь. Молча протягиваю ей. Она отстригает локон своих совсем редких – после химии – волос и протягивает мне.

– Возьми…

– Зачем? – удивляюсь я.

На уровне Сознания я всё ещё отказываюсь верить в то, что мои сны сбудутся…

– Потом поймёшь… А ты хоть чуть-чуть на меня похожа?

– Конечно… Боль скоро пройдёт. Високосный год заканчивается. Тебе осталось совсем чуть-чуть потерпеть, мам…

* * *